Смерть пахнет сандалом полностью

Женщина из харчевни расставила перед ними три большие плошки черного цвета с засаленной суповой ложкой в каждой, потом положила рядом по печеной лепешке с кунжутом, насыпала в отвар кинзы и перца с солью. Она действовала проворно и ни разу не спросила, что они хотят или не хотят, словно обслуживала завсегдатаев и знала их вкусы как свои пять пальцев. Ее большое круглое белое лицо вызвало у начальника уезда множество теплых чувств. Ему смутно казалось, что эта женщина невероятным образом тесно связана с торговкой собачатиной из Гаоми. Женщина взяла черпак с длинной ручкой, помешала говяжьи потроха в котле: сердце, печень, кишки, желудок, легкие… От чудного запаха у уездного слюнки потекли. В стоявшую перед ним большую плошку положили черпак потрохов, потом налили бульона. Женщина, наклонившись, всыпала туда пол-ложки молотого перца. Шепотом она заявила: «Перца побольше – против простуды». Уездный растроганно кивнул, помешал в плошке ложкой, губы сами приникли к краю плошки и со свистом втянули большой глоток. Содержимое плошки, словно обжигающе горячая мышь, стало раздирать рот. Выплюнуть – непристойно, а держать во рту – обожжешься. Остается лишь стиснуть зубы и глотать. От жара в животе сердце защемило, а от смятения чувств выступили сопли и слезы.

После того, как несколько десятков глотков отвара из говяжьих потрохов разнеслись по животу, из пор Цянь Дина выступили и разбежались, как мелкие букашки, капли пота. Женщина все время помешивала в котле черпаком, то и дело подливала им, чтобы плошки оставались наполненными до краев, как бы они быстро или медленно ни ели. В конце концов уездный поблагодарил ее малым поклоном: «Хватит, тетушка, не добавляй больше». Та улыбнулась: «Ешьте на здоровье, господин».

Наевшись, Цянь Дин воспрял духом и телом, ноги хоть и побаливали, но стоял он на них твердо. На углу улицы он заметил человек десять простолюдинов. Они собрались, поглядывая на него, и было непонятно, то ли это просто зеваки, то ли они не смели зайти и поесть из-за его шапки. Он велел Чуньшэну расплатиться, но женщина отказалась, сказав, что, почтив своим присутствием и согласившись есть еду для бедняков, господин и так превознес ее, о каких деньгах можно говорить. Цянь Дин на миг задумался, потом достал из кошеля на поясе яшмовую подвеску:

– Ты, тетушка, так радушно нас принимала, отблагодарить нечем, вот небольшая безделица твоему мужу на память! – Женщина залилась краской, хотела было снова отказаться, но уездный уже передал подвеску Чуньшэну, а тот вручил ее ей со словами:

– Раз наш господин подносит, бери и никаких церемоний! – Женщина держала подвеску в ладонях, онемев от растерянности. Уездный встал, поправил одежду, повернулся и направился в сторону улицы. Он знал, что за ним наблюдает множество взглядов. У него даже мелькнула мысль о том, что через много лет эта его трапеза супом из потрохов у котла под открытым небом станет любимой темой для разговоров, преданием со всякими добавлениями и преувеличениями, ее могут даже сделать сюжетом для целой оперы маоцян и представлять на всеобщий суд из поколения в поколение. А еще он подумал, что будь под рукой бумага и кисть, следовало бы придумать этой несущей тепло женщине название для харчевни или написать стихотворение энергичными росчерками, чтобы ей было всегда чем привлекать к себе новых посетителей. По главной улице Цянь Дин шел, задрав голову и выпятив грудь, с достоинством императорского чиновника. При этом в голове крутились мысли о луноподобном лице Сунь Мэйнян, о белокожей и длинноногой продавщице супа с потрохами и, конечно же, о собственной жене. Одна казалась ему холодной, как лед, другая – жгучей, как огонь, третья – уютной, как теплое одеяло.

Аудиенцию у начальника района уездный получил быстро. Она состоялась в кабинете его превосходительства. На стене там висела картина тушью «Бамбук» кисти великого художника Чжэн Баньцяо, который когда-то был главой уезда Вэйсянь. Глазницы начальника района были синие, веки – красные, лицо – усталое, он все время позевывал. Уездный подробно рассказал о причинах и следствиях событий в Гаоми и о страшной резне, устроенной там немцами. В его словах неизменно сквозил гнев к немцам и сочувствие к простому народу. Выслушав доклад, начальник района долго размышлял, и первое, что он спросил, открыв рот, было:

– Уездный Гаоми, а Сунь Бина арестовали?

Уездный ответил не сразу.

– Ваше превосходительство Хуэй, Сунь Бин скрылся, правосудию еще не предан.

Начальник района впился в его лицо колким взглядом, так что уездный и не знал, куда деваться. Сухо усмехнувшись, районный негромко спросил:

– Слышал я, что между вами, старший брат, и дочерью Сунь Бина… хэ-хэ-хэ… есть нечто примечательное, может, из-за этого ты так одержим?

Уездный оцепенел, его пробил холодный пот.

– И что же ты не отвечаешь? – прикрикнул начальник, изменившись в лице.

– Ваше превосходительство Хуэй, ничего безнравственного между вашим покорным слугой и дочерью Сунь Бина нет… мне всего лишь нравится, как она готовит собачатину…