Все собрались в бамбуковой роще. Семерочка Хоу позвал обезьяну, и та резво спустилась с дерева. Сидя на корточках, я услышала, как пробили третью стражу в узком проходе посреди управы, и далеко, и близко, потом снова – и близко, и далеко. Из ближайшего к нам дворика донесся шум, видимо, менялся караул перед главными воротами. Через мгновение все звуки затихли, только осенние насекомые звонко выводили печальные мелодии где-то неподалеку. Сердце бешено колотилось, хотелось что-то сказать, но я не смела открыть рот. Чжу Восьмой и остальные тихо сидели, не двигаясь и не шумя, словно пять черных камней. Только обезьянка время от времени дергалась, и ее тут же спешил успокоить Семерочка Хоу.
Луна уже стала клониться к западу, проливая в ночи свой холодный свет. На листьях и стволах бамбука выступила осенняя роса. Казалось, вся рощица покрылась слоем масла. Росой смочило мою рваную плетеную шляпу, драную куртку, стало мокро даже под мышками. Так и сидели мы без дела. А скоро уже светать начнет, Чжу Восьмой, беспокойно думала я. В это время опять послышался шум, крик, горестный вопль, звон гонга. И я увидела, как управу осветила полоса красного света.
Из узкого прохода рядом с Западным павильоном крадучись выскользнул человек небольшого роста, одет он был в форму служителя управы. Приблизившись к рощице, он не сказал ни слова, лишь махнул рукой, и мы последовали за ним по узкой дорожке, прошли мимо Западного павильона, мимо налогового управления, мимо архива, мимо канцелярии, пока перед нами не появился храм предков, что при тюрьме. Перед ним были устроены камеры.
Во дворе пылал пожар, искры поднимались в небо на три
Господин тюремщик открыл замок на двери, все время приговаривая «быстрей, быстрей, быстрей». Чжу Восьмой забросил внутрь своих светлячков, и темница озарилась зеленым светом. Я тут же увидела бледное лицо отца, губы в кровавых подтеках, выпавшие зубы. Батюшка уже и на человека не был похож.
– Отец! – вырвалось у меня, но тут же большая ручища зажала мне рот.
Руки и ноги отца были скованы цепью, а цепь была обвязана вокруг стоявшего посреди узилища камня разбойников. Даже обладая недюжинной силой, освободиться от всего этого было бы нелегко. При мерцании светлячков господин тюремщик открыл замок на цепи и освободил отца. Сяо Шаньцзы сбросил верхнюю одежду и оказался в рванье того же цвета, что и на отце. Он уселся туда, где только что сидел отец, и позволил господину тюремщику заковать себя в цепи. Два человека стали торопливо одевать отца в одежду, скинутую Сяо Шаньцзы. Отец же упрямо выворачивался, не помогал им и шепеляво крикнул:
– Что вы делаете? Что вы задумали?
Тюремщик спешно зажал ему рот, а я негромко приговаривала:
– Отец, очнись, это твоя дочь Мэйнян пришла спасать тебя.
Отец продолжал что-то говорить. Чжу Восьмой двинул ему кулаком в солнечное сплетение так, что отец, даже не охнув, потерял сознание. Сяо Луаньцзы присел, взял отца за руки и взвалил себе на спину. Тюремщик все негромко торопил: «Быстро уходите!»
Полусогнувшись, мы вышли из камеры и на фоне всеобщей неразберихи, пустились бегом по узкой дорожке позади храма. Навстречу с ведрами воды в руках из парадной арки выскочили служители управы. На ступеньках арки стоял уездный Цянь Дин и громко кричал:
– Все по местам, отставить суматоху!
Мы присели на корточках в тени позади храма, боясь пошевелиться.
В свете красных фонарей на дорожке перед аркой появился большой чиновник, за ним толпились охранники. Кто это, если не шаньдунский генерал-губернатор Юань Шикай? Цянь Дин торопливо устремился ему навстречу, опустился на одно колено и отчетливо произнес:
– Не углядел ваш покорный слуга, случился пожар в кухне. Я навел страху на ваше превосходительство, за что достоин десяти тысяч смертей!
Мы услышали, как Юань Шикай приказывает уездному:
– Немедленно послать людей проверить тюрьму, не сбежал ли кто!
Уездный опрометью вскочил и во главе стражников убежал по направлению к тюрьме.
