– Ну, ты и впрямь мастак, мать твою так ее и растак! – Чжу Восьмой расцвел и возбужденно продолжал: – Сейчас все, кто сумеет заснуть – спите, кому не спится – лежите и крепитесь духом. Пришло время вам, ребятки, постараться как следует. Наше дело – все равно что Клодта в задницу поиметь. Пусть эти ублюдки остаются себе в полном неведении. – И заявил тому самому молодцу, который лежал на циновке, готовясь подменить моего отца: – А ты, Сяо Шаньцзы, поспал уже довольно, вставай, наставник приготовил тебе кувшин доброго вина, а еще есть жареная курица без косточек. Наставник тоже выпьет и закусит за то, чтобы проводить тебя. Если вдруг передумал – мы тут же заменим тебя. Вообще-то дело наше грандиозное, оно позволит тебе прославиться. Я знаю, ты неплохо поешь, ты ведь – ученик самого Сунь Бина. Твой голос – прямо копия голоса Сунь Бина, и выглядишь ты почти как Сунь Бин. Сунь Мэйнян, посмотри внимательно, этот обормот похож на твоего отца или нет?
Тот дядька лениво поднялся, широко зевнул, утер с губ слюну, потом встряхнулся и повернул ко мне грубое продолговатое лицо. Обликом он действительно был очень похож на отца. Такой же нос с горбинкой. Правда, губы совсем не такие, у отца толстые, а у этого тонкие. «Вот бы губы ему чуть потолще, – подумала я про себя, – был бы вылитый отец, а если нарядить в одежду отца, то вообще будет идеально, не отличишь. Как говорится, платье небожителей не имеет швов, все шито да крыто».
– Забыл сказать еще одну важную вещь, Восьмой господин, – выдавил из себя Семерочка Хоу. – Почтенный тюремщик особо отметил, что нужно сразу передать вам: Сунь Бин в тюрьме ругается на чем свет стоит, и Клодт настолько разгневался, что рукояткой пистолета выбил ему пару зубов…
Взгляды всех мгновенно обратились на рот Сяо Шаньцзы. За ниточкой губ скрывался полный рот ровных зубов. Нищие едят все подряд, грызут сталь и жуют железо, и у всех крепкие зубы. Не отрывая глаз ото рта Сяо Шаньцзы, Чжу проговорил:
– Ты все слышал, подумай, хочешь – так хочешь, не хочешь – так не хочешь, наставник тебя не заставляет.
Сяо Шаньцзы разинул рот, словно нарочно выставив напоказ хоть и не белые, но абсолютно ровные желтоватые зубы, и усмехнулся:
– Наставник, ученику даже жизни не жалко, зачем мне эта пара зубов?
– Молодец, Сяо Шаньцзы, недаром ты – мой ученик! – растроганно воскликнул Чжу Восьмой. Двумя руками он встряхнул мешок со светлячками, которые слой за слоем, словно дымка, озарили своим слабым светом его грудь и косматую седую бороду.
– Наставник, – сказал, щелкая ногтем себе по зубам, Сяо Шаньцзы. – Заныли уже зубки, вели подавать вино и мясо!
Двое маленьких нищих торопливо принесли из-за спины Чжу Восьмого жареную курицу, завернутую в свежий лист лотоса, и кувшин выдержанного рисового вина. Еще до того, как лотосовый лист развернули, я почувствовала аромат курицы, а приятный запах вина услышала еще до того, как открыли кувшин. Запахи эти непохожи, но смешиваясь, они привносят с собой насыщенную атмосферу грядущего Праздника Середины осени. Сквозь щель в воротах храма в нашу обитель ворвался лунный свет, и в этом лунном свете чья-то рука развязала измазанный маслом лист лотоса, в этом лунном свете замерцала золотистая курятина, в этом лунном свете чья-то черная рука поставила рядом с курицей пару неглубоких черных чашек с цветной лазурью, в этом лунном свете Чжу Восьмой запихнул светлячков с руки в переметную суму на поясе, похлопал зелеными руками – я заметила, какие у него длинные и ловкие пальцы, каждый как маленький человечек, владеющий даром слова, – и пару раз подвинулся, пока не оказался напротив Сяо Шаньцзы, который собрался в тюрьму, чтобы заменить моего отца. Чжу Восьмой налил чашку вина и поставил перед Сяо Шаньцзы. Тот торопливо принял вино и будто бы смущенно сказал:
– Наставник, как можно, чтобы вы, почтенный, наливали недостойному?
