Войдя во второй зал, она ощутила, как сердце яростно забилось, во рту пересохло, ноги подогнулись. Показывавший ей дорогу молодой письмоводитель остановился и, собрав губы трубочкой, указал на кабинет с восточной стороны. Она было повернулась, чтобы выразить благодарность пареньку, но тот уже скрылся в дворике. Она стояла перед украшенной резными панелями большой дверью. Глубоко вздохнула, чтобы успокоить нахлынувший прилив чувств. Из расположенного позади второго зала кабинета для свершения налоговых дел и наказаний тянулся густой аромат сирени, от которого она не находила себе места. Она поправила волосы на висках и красный цветок из бархата, затем рука скользнула вниз и пригладила косой запах платья. Она несильно потянула дверь. Путь ей вдруг преградила зеленая портьера с вышитыми серебристыми цаплями. В душе яростно заклокотали жизненные силы, перед глазами вдруг ясно возникла та самая пара влюбленных цапель, слившаяся в поцелуе и обвившаяся шеями, которую она видела на озерце. Лишь крепко закусив губу, Мэйнян смогла сдержать разрывавшие ее на части позывы разрыдаться. Уже было не понять, что в конце концов бурлит в душе. Любовь? Или ненависть? Вражда? Или обида? Сказать точно не представлялось возможным. Она чувствовала лишь, что грудь сейчас пойдет по швам. Мэйнян с трудом отступила на пару шагов и уперлась головой в прохладную стену.
Затем, стиснув зубы и смирив бушующую в сердце бурю, она вернулась к портьере. Из кабинета донесся шорох переворачиваемых листов и стук крышки чайной чашки. Следом послышалось легкое покашливание. Сердце подступило к горлу, перекрыв дыхание. Это было покашливание любимого человека, который являлся ей во снах. Но это же было покашливание и злейшего врага, внешне великодушного и милосердного, а в душе лютого и бесчеловечного мерзавца, вырвавшего бороду ее отцу. Вспомнилось унижение неразделенной любви, вспомнились наставления матушки Люй и мерзопакостное снадобье, которое ей пришлось принять. Мародер, теперь я поняла, зачем я пришла сегодня, зачем под предлогом мести за отца обманом привела саму себя сюда… На самом деле болезнь уже проникла в меня глубоко до мозга костей, и в этой жизни ее не вылечишь. Я пришла молить его об избавлении от недуга, я ведь понимаю, что он вообще не может обратить внимание на меня, большеногую жену мясника. Даже если я брошусь к нему в объятия, то он может немедленно отослать меня прочь. Нет у меня надежды, нет мне спасения, я умру перед ним или заставлю его умереть перед собой, а потом разделю с ним его конец!
Чтобы набраться мужества и прорваться через портьеру, нужно было всеми силами укрепиться в ненависти, но ненависть – что кружащий под весенним ветром ивовый пух. В чувстве не было ни основания, ни основательности. Налетит ветерок и сдует его без следа. От аромата сирени голова шла кругом, и сердце не находило места. И в этот момент из кабинета еще донесся легкий свист, похожий на щебетание птички, приятный и трогательный. Трудно было представить, что солидный начальник уезда мог насвистывать, как легкомысленный юноша. Она почувствовала, словно по телу пробежал приятный холодок, кожа вдруг покрылась мурашками, а в голове открылась щель. Правитель Небесный, не надо больше, мужество и так вот-вот оставит меня. Волей-неволей она изменила намерению, достала со дна корзинки нож и сжала его в руке, решив войти и вогнать ему это острие в самое сердце, а потом пронзить и свое собственное сердце, чтобы его и ее кровь слились воедино. В отчаянии она резко откинула портьеру, боком шмыгнула в кабинет, и вышитая портьера тут же отделила ее от внешнего мира.
Большой широкий письменный стол, на нем – четыре драгоценности рабочего кабинета[76], на стене – свитки с каллиграфическими надписями, в углу – подставка для цветов, на ней – цветочные горшки, а в них – цветы. Ну и еще солнечный свет, проникающий через прозрачные квадратики окна. Это и многое другое она смогла понемногу разглядеть после того, как отступил наплыв чувств. Пока она отдергивала портьеру и вбегала в кабинет, ее глаза видели лишь барина. Он был в свободной повседневной одежде, полулежал в высоком кресле с резной спинкой и подлокотниками. Ноги в белоснежных хлопчатобумажных чулках покоились прямо на столе. Уездный, похоже, испугался и в растерянности поспешно убрал ноги со стола. Он сел в кресле прямо, положил книгу и уставился на нее:
– Ты…
