Сунь Бин провалялся на кане целый день, то засыпал, то просыпался, то дремал. В полудреме под лунным светом в мозгу у него проявился образ страшного лиха, будто спустившегося к нему с небес… Высокий ростом душегуб с крепкими ногами и быстрыми движениями, негодяй сильно походил на огромного черного кота. Сам Сунь Бин во сне шел по узкому переулку от башни «Десяти ароматов» к подворью семьи Цао. Под светом луны, заливавшим, как водой, дорожку из зеленоватых плит, покачивалась на земле его длинная тень. От вина и блуда в пресловутой башне ноги ослабли, и голова кружилась, поэтому, когда фигура в черном внезапно появилась перед ним, он подумал, что это ему привиделось. Презрительная усмешка попутчика сразу заставила прийти в себя. Сунь Бин инстинктивно вынул из-за пояса и бросил перед собой несколько оставшихся медных монет. Когда упавшие на каменную мостовую медяки отзвенели, он непослушным языком пролепетал:
– Дружище, я Сунь Бин из Гаоми, бедный актер, исполнитель арий маоцян, все деньги потратил на любовь, как-нибудь пожалуй ко мне в родной край, брат исполнит для тебя хоть несколько опер подряд… – Человек в черном даже не глянул на медяки. Шаг за шагом он продвигался навстречу ему. Сунь Бин почувствовал исходящий от тела этого малого холод, и в голове сразу значительно прояснилось. Только теперь он понял, что столкнулся совсем не с бандитом с большой дороги, а с врагом с миссией возмездия. Мысли закрутились, сменяя друг друга, как лошадки в фонарике, перебирая тех, кто мог быть его врагами. Одновременно Сунь Бин пятился назад, пока не забился в темный угол стены, куда не падал лунный свет. Человек в черном же оставался на свету, все его тело сверкало серебристым блеском. Через черную маску вроде можно было различить контуры лица. В глаза Сунь Бину вдруг бросилась поросль, выступавшая из-под спускающейся на грудь человеку черной ткани. Ему показалось, что в тумане, царящем в голове из-за этого внезапного происшествия, открылся просвет, и сверкнул таинственный свет. Из-под оболочки человека в черном словно проступил образ начальника уезда. Чувство ужаса тотчас исчезло, в сердце всколыхнулась ненависть и презрение. «Так это ты, начальник», – злобно бросил он. Все с тем же холодным смехом человек в черном подтянул смятую маску и тряхнул ею, будто хотел этим движением подтвердить, что суждение Сунь Бина верно. «Послушай, начальник, – сказал Сунь Бин, – чего тебе, в конце концов, от меня надо?» Он сжал кулаки и приготовился схватиться с уездным, который прикинулся ночным прохожим. Но не успел он двинуться, как почувствовал острую боль в подбородке, часть бороды оказалась в руке человека в черном. С пронзительным криком Сунь Бин бросился на него. Он полжизни отыграл на сцене, умел делать кульбиты, умел падать, все это было не настоящее боевое искусство, но чтобы справиться с каким-нибудь сюцаем, сил ему хватало с избытком. Воспрянув духом, разъяренный Сунь Бин рванулся в полосу света, чтобы схватиться с человеком в черном не на жизнь, а на смерть, но не успел он даже коснуться того, как рухнул навзничь на мостовую. С тупым звуком он ударился затылком о камни и от боли на время потерял сознание. Придя в себя, он ощутил на груди тяжесть большой ноги человека в черном и, еле дыша, проговорил: «Начальник… Разве ты не помиловал меня? Почему же ты опять…» Человек в черном презрительно усмехнулся, по-прежнему не говоря ни слова, ухватил Сунь Бина за бороду, резко рванул, и клок бороды остался у него в руке. От боли Сунь Бин вскрикнул. Отбросив клок бороды в сторону, человек в черном поднял валявшийся рядом камень и наладил его прямо в рот Сунь Бина. Потом точным и сильным движением в один миг вырвал у Сунь Бина остатки бороды. К тому времени, когда Сунь Бин еле-еле поднялся на ноги, человека в черном и след простыл, и если бы не острая мучительная боль в подбородке и затылке, можно было бы подумать, что это был сон. Сунь Бин вытащил заполнивший весь рот камень, из глаз полились слезы. На ярко освещенных булыжниках мостовой он увидел собственную бороду, похожую на ком спутанных водорослей, и скорчился от обиды…
К вечеру зашел веселый зять, кинул ему большую печеную лепешку и в том же прекрасном настроении вышел. Дочь вернулась из города, когда уже зажгли фонари. В ярком свете красной свечи она, казалось, испытывала беспредельную радость и совсем не была похожа на человека, вернувшегося после убийства или после покушения на убийство, скорее, на участницу недавнего торжественного свадебного банкета. Не успел он раскрыть рот и что-то спросить, как она помрачнела:
