– Именно… Но дело в том, что… что именно поэтому я и не могу тебе это рассказать.
– Я не могу настаивать, – отвечает Хебер. – Я не вправе что-либо от тебя требовать… Но мне показалось, что ты сама хотела поговорить со мной об этом.
– Да, хотела… – Лиза Сведберг переходит на громкий шепот. – Именно поэтому я и позвонила тебе… Но… я не знаю, могу ли я…
– Чего ты не знаешь?
– Насколько далеко простирается наш с тобой договор о неразглашении.
– Бесконечно далеко, – отвечает Хебер, без видимого желания в чем-либо ее убеждать. – Даже если ты признаешься в совершении тяжкого преступления, твои слова не выйдут за пределы этой комнаты. Только одно может толкнуть меня на нарушение нашего договора: возможность предотвратить преступление, которое иначе будет совершено со стопроцентной вероятностью. Но даже в этом случае я ничего никому не должен. Я исследователь, и у меня свои задачи. Так что наш договор о неразглашении можно считать в принципе нерушимым.
– Ты уверен? Ты действительно сможешь держать язык за зубами, если узнаешь о том, что готовится преступление?
– Это то, о чем ты хотела мне рассказать?
Молчание. Потом голос Хебера:
– Да, я уверен. Даже в этом случае я никому ничего не скажу.
– Есть основания полагать, – говорит Лиза Сведберг, – что одному человеку угрожает опасность. Это всё. Я не знаю, кто он и когда это должно произойти.
– И этот человек, которому угрожает опасность, стоит по другую сторону баррикад, как ты выражаешься?
– Да. Отношения между группами сейчас предельно натянуты. Внутри RAF образовалась фракция… даже не фракция, а кучка людей, которые обособились от остальных.
– Сколько их?
– Около десяти человек. Если больше или меньше, то ненамного. Но непосредственно в этом замешаны три или четыре человека.
Она шумно выдыхает, как человек, только что совершивший предательство.
– Итак, эти люди обособились от основной группы, – повторяет Хебер.
Окно открывается с легким стуком. В динамиках слышится приглушенный городской шум. Щелкает зажигалка – на этот раз решительно. Лиза Сведберг затягивается, выдыхает дым. Хебер подносит диктофон ближе к ее губам.
– Они рассуждают как экстремисты, – слышится шепот Лизы. – Говорят, что каждый, кто состоит в RAF, должен иметь оружие. Огнестрельное оружие, я имею в виду. Бейсбльные биты, кастеты и тому подобное у нас уже есть.
Она делает затяжку.
– И сами они, конечно, уже обзавелись им, – это голос Хебера.
– Думаю, да. Сама я, правда, ничего такого не видела, но слышала от других.
– Интересно, готовы ли они пустить его в ход? Правые группировки всегда бряцали оружием без всякого стеснения. Дефилировали перед школами и в предместьях со шведскими флагами и с автоматами наперевес. В целях пропаганды, разумеется… При этом никто не ожидал, что они пустят его в ход. На это даже они не способны, по крайней мере в подавляющем большинстве. Что, если так оно и с вашими RAF-овскими группировками?
– Насчет двоих или троих из них я точно могу сказать: они способны.
– И ты не знаешь, кому угрожает опасность?
– Понятия не имею.
Лиза Сведберг делает подряд несколько затяжек. Внизу на улице истошно сигналит машина. Раздаются громкие голоса, сливающиеся затем в сплошной крик.
– Но это, должно быть, видный деятель? – осторожно спрашивает Хебер.
– Не знаю. Однако думаю, что не особенно видный, но и не самый незаметный. Независимо от того, о какой организации мы говорим, второе было бы бессмысленно, а первое слишком сложно. Высокопоставленные персоны обычно имеют хорошую охрану… где у тебя пепельница?
– У меня ее нет. Обычно в таких случаях я предлагаю гостям блюдце… Сейчас принесу.
Хебер встает, шаркает ножка стула. Затем открывается дверца шкафа. Лиза Сведберг затягивается еще раз, потом еще… Блюдце звенит, когда она ставит его на подоконник.
– Собственно, мне плевать, если одним наци станет меньше, – говорит она. – Ничего не имела бы против. И чем выше будет его статус, тем лучше. Прости, но я… я их ненавижу. Однако это будет началом катастрофы. Помнишь сентябрьский марш «Шведской партии», когда народ забрасывал их водяными бомбами? В результате симпатии к ним только возросли.
Хебер молчит, она тоже. На заднем плане – негромкий звук, будто кто-то постукивает ногтем по стеклу.
– Хочешь еще поговорить о наци? – слышится голос Лизы.
– Я сам не могу понять, чего хочу, – отвечает он.
– Я не об этом… Можешь выключить эту штуку?
– Конечно, – отзывается Хебер, но на этот раз с заметной настороженностью. – Но зачем?
– Потому что я думаю заняться с тобой сексом – и не думаю, что это нужно записывать.
Хебер смеется:
– Последнюю фразу я вырежу.
Раздается щелчок – запись заканчивается.
– Следующий кусок совсем короткий, – говорит Бирк, – но, похоже, самый важный. Если, конечно, она говорит правду… Запись сделана в первых числах декабря, если я не ошибаюсь.
Его мобильник вибрирует. Габриэль читает сообщение на дисплее.
– Черт…
– Что такое?
– Этим мы займемся позже… сначала запись.
