– Около месяца тому назад была страшная гроза. Пожалуй, еще похуже той, что была при вас, – говорил управляющий. – Молния и гром не переставали, а дождя не было. Молния упала на деревянную часовенку, что над фамильным склепом. Часовенка сгорела в пять минут. Да и как не сгореть: постройка старая, а засуха перед этим стояла сильная. Все превратилось в порох, уж очень я за дом опасался.
Рассказав о своих страхах и молитвах, Федор Иванович прибавил:
– Что часовня сгорела – это пустяки, все равно не это лето, так будущее, а пришлось бы новую строить. Но беда в том, что после грозы поднялся ливень, старики говорят, что не помнят такого ливня!
Ливень размыл холм, где стояла часовня, и повредил самый склеп. Одна его стена осела и даже обвалилась.
При осмотре оказалось, что несколько гробов вышли наружу.
– Слава еще Богу, – говорил управляющий, – гробы крепкие, добротные – мы их назад и продвинули; вот только у одного гроба бок отстал, и ручка оттуда выпала. Ну, конечно, мы гроб оправили, ручку подобрали и с молитвою положили обратно. Батюшка отец Павел были, тоже господин урядник и крестьяне. Вот только насчет этого заминка вышла. – И Федор Иванович что-то вертит в руках. – Не знали, как поступить. Крестьяне говорили положить обратно, потому как «от упокойничка». А батюшка отец Павел, а еще больше господин урядник – воспротивились. Они говорят: «Тут ценность немалая, говор пойдет по народу, соблазн будет». Да оно и правда, не усмотришь, пожалуй, как и грабеж устроят. А батюшка-то еще говорят, что за такой грабеж очень строгое наказание полагается. Потому как тут «оскорбление могил» – ровно как святотатство. Так что они, отец Павел и господин урядник, и порешили и мне приказали предоставить вам, как единственному законному наследнику.
Тут Федор Иванович подходит к столу и кладет передо мной великолепное кольцо с большим плоским изумрудом в сплошной золотой оправе.
С первого же взгляда кольцо мне показалось знакомым. Я взял его в руку и тотчас же узнал. Несомненно, это кольцо Варвары Сидоровны, то самое, которое она обещала мне в памятную ночь. Я ясно вижу тонкие паутинки, изображающие двуглавого орла, и слышу: «Дар императрицы Екатерины II».
Кольцо нравилось мне несказанно… но все же я предпочел перед своею свадьбою на Фросе, дочке Федора Ивановича, передать его в С. в монастырь, на украшение образа Варвары Великомученицы.
Посвящается Е. А. Х.
Война закинула меня вглубь Карпатских гор, да притом в такую глушь, куда нога цивилизованного человека еще и не ступала.
Мы с товарищем, Петром Петровичем Звягиным, отбились от своей части, заблудились и теперь не знали, куда нам двигаться. Горы, овраги, перелески без конца сменяли друг друга. Время от времени нам попадались небольшие деревни или поселки, жители которых были какого-то «славянского корня», как говорил Петр, а потому, слыша русскую речь, напоминающую родной язык, они и относились к нам достаточно хорошо: то есть за приличную плату давали нам поесть, а затем спешили выпроводить вон.
Первое время скитаний мы всячески стремились избежать плена и добраться до русской границы, но потом, уставши и истомившись, не надеясь больше разыскать своих, мы уже примирились с мыслью попасть в плен к австрийцам.
На пятый или шестой день блужданий, усталые, голодные, мы попали на небольшой постоялый двор. Двор стоял одиноко на довольно большой проезжей дороге. Нас приняли холодно, но поесть все же дали. Зато все расспросы были ни к чему: о войне здесь знали совсем мало или, быть может (что, пожалуй, вернее), упорно отмалчивались. Совсем ничего не знать было невозможно, хотя, правда, местность была дикая, угрюмая, какая-то заброшенная, необитаемая. Можно было думать, что народ избегает селиться тут, а если кто и живет, то живет в силу необходимости.
Впереди на горе́, в стороне от дороги, высился небольшой старинный монастырь. Я спросил у хозяйки:
– Какой это монастырь?
Она немного замялась, потом нехотя ответила:
– Святой Гудулы, сударь!
– А кто там, монахи или монашки?
– Монахи, сударь!
– А много ли там монахов?
– Кажется, много; я не знаю наверное. Я там не была, – пояснила она.
Меня это заявление несколько удивило: не была, в ближайшем монастыре не была, а в то же время по всему было видно, что хозяева – люди очень богомольные. Всюду на стенах красовались изображения святых. В углах висели образа, перед которыми горели лампады, а за ними торчали освященные веточки омелы. Над окнами же и дверями были выжжены большие черные кресты.
Хозяйка, видимо желая переменить разговор о монастыре, сообщила мне, что сын ее был взят в солдаты и вместе со своей ротой сдался в плен и что теперь она не знает, что с ним: жив ли он или отведен в Москву и там казнен.
