Наш приход их взбудоражил. Все без исключения повскакали со своих мест и бросились нам навстречу, точно мы были долгожданными, дорогими гостями. На лицах монахов сияли удивление и радость.
– Наскучались, черные вороны, рады живому человеку! – проворчал Петр.
Несколько голосов обратились к нам с вопросами, но, что они говорили, разобрать я не мог. Несомненно, это было славянское наречие, но какое? Их, этих наречий, и живых, и мертвых, несть числа в Карпатских горах.
Монахи страшно теснились к нам, каждый хотел быть ближе. Меня поддерживали, охраняли, как-то странно суетились, стараясь услужить, точно заискивали в расположении.
– Что это они, – ворчал Петр, на которого монахи также наседали, – на водку надеются получить?
Нас повели к главному зданию.
– К приору, к приору! – слышались голоса.
Мы двинулись всей гурьбой и вошли в трапезную.
Нам навстречу вышли приор и казначей. Оба монаха были высокие, сухие, седые старики. При виде нас глаза их так же, как и у монахов, загорелись радостью, но они умело старались скрыть и замаскировать ее.
На наше представление по всем правилам салонной вежливости приор также ответил:
– Гуго Трентини, приор здешней обители, а это наш казначей Нико Сапега.
– Господи, какие старинные и знаменитые фамилии! – воскликнул Петр. – Я не так давно читал историю прикарпатской Галиции, и имена Трентини и Сапега относятся к восемнадцатому веку. Так, в тысяча семьсот пятидесятом году был погребен один из славнейших героев того времени – ваш тезка и, вероятно, предок Гуго Трентини, – говорил Петр, раскланиваясь еще раз перед старым приором. – Мне так приятно и лестно познакомиться с потомками столь великих и славных героев!
Нас попросили сесть. Начался разговор. Оказалось, что наши хозяева тоже сильны в истории Галиции времен Трентини и Сапега. Петр с большим азартом забросал их вопросами о войнах, борьбе партий и так далее.
Я осмотрелся. Большая трапезная тонула во мраке: двух свечей, стоявших на столе, было слишком мало, чтобы разглядеть комнату.
Простые монахи, проводившие нас, исчезли по знаку приора, но слышно было, что они не ушли, а толкутся в коридоре у дверей.
Я также попробовал вступить в разговор. К моему удивлению, монахи ничего не знали или не хотели знать, вернее, отвечать о том, что творилось теперь. О происходящей войне они точно и не слыхивали. «Замалчивают!» – решил я тогда, предполагая, что они действуют так, подчиняясь приказу военного начальства.
Наступила ночь. Мы с Петром все ждали, что нам предложат ужин. Не тут-то было! Время шло, а приготовлений к трапезе не было видно. Однако хозяева поняли наше переглядывание, и приор сказал:
– Прошу извинить, господа, но по уставу монастыря после заката солнца трапеза у нас не подается.
– Вот завтра, – прибавил казначей, – мы будем иметь честь угостить вас.
И при этих словах отвратительная улыбка проползла по его лицу.
Увидав эту улыбку, я сразу решил: «Ночью нас предадут!»
Всмотревшись пристальнее в лицо казначея, я был поражен его отталкивающим выражением, особенно неприятно бросались в глаза его зубы – белые, острые и крепкие, как клыки собаки, и это у старого человека.
Лица приора я почти не мог видеть: он сидел в тени от высокой спинки своего кресла. Время от времени я посматривал на казначея и волновался все больше и больше: впечатление было скверное, и я решил быть настороже.
Наконец нам предложили отдохнуть и отправиться спать. Нас сдали на руки простым монахам, и те повели нас по коридору в разные стороны.
Я шумно восстал и потребовал дать нам одну общую спальню. С простыми монахами мы сговориться не могли, совершенно не понимая друг друга. Пришлось позвать казначея, и он, выслушав мое требование, что-то сказал монахам и потом, криво улыбаясь и показывая свои волчьи клыки, прибавил, обращаясь к нам:
– Все равно, идите в Восточную башню.
Восточная башня оказалась во втором этаже и была небольшим помещением, страшно запущенным и грязным. Можно было думать, что много лет нога человеческая не ступала в эту башню. Окно башни выходило не во двор монастыря, а куда-то в сторону. Я осмотрелся. Из окна внизу, глубоко в долине, виднелась деревушка, то есть теперь ночью видно было не деревушку, а горящие в ней огни. Я понял, что с этой стороны, с востока, монастырь стоит над обрывом и, судя по огням, довольно значительным.
– Нельзя сказать, чтоб наше помещение отличалось удобством, – заметил Петр. – Тут, надо думать, лет сто никто не спал.
Привыкнув за время похода, а главным образом, за время скитания ко всякой грязи и неудобствам, мы с Петром как-то не оценили и не учли того, что в жилом монастыре, даже и очень бедном, не должно быть таких грязных и запущенных помещений. Мы так привыкли ночевать в сараях, хлевах и даже прямо под каким-нибудь дощатым навесом, что примирились и здесь.
