Большой Боб, Поли и трио братьев Сабатини скрылись за домом, а остальные неровным полукругом собрались у могилы. Мгновение спустя мужчины вернулись, шагая в такт заунывной музыке, на их плечах балансировал гроб. Впереди шел Большой Боб. В нескольких шагах от могильной ямы они остановились и аккуратно опустили свою мрачную ношу на землю. Кто-то поставил ящик, и Большой Боб забрался на него.
Оркестр умолк.
— У меня нет подходящих слов, — начал он. — Хотя это никогда меня не останавливало.
Он откашлялся, сдерживая слезы.
— Руби Доннер была циркачкой. Она была щедрой и доброй, иногда злой и всегда немного грустной. Она была бесстрашна, как каскадер, и сильнее любого метателя молота. Она была упряма, как я в свои худшие дни, и изобретательна, как я в свои лучшие. Она знала, что собой представляет, и никогда за это не извинялась. Она была лучшей из нас. Циркачка до мозга костей. И я буду страшно скучать по ней.
Я плакала. Признаю. Как и почти все остальные.
Закончив, шпрехшталмейстер спрыгнул с ящика, склонился над гробом и поцеловал Руби в холодную щеку.
— Еще увидимся, дорогая.
Оркестр снова заиграл что-то более медленное и тихое. Один за другим люди подходили к гробу для прощания. Тикающие часы с разноцветными фигурами, идущими против часовой стрелки, словно все вместе мы могли повернуть время вспять и вернуть к жизни лежащее в сосновом ящике тело.
Кто-то бросал в гроб цветы, а другие — сложенные записки. Рэй положил в гроб холщовый мешок. В нем, догадалась я, было тело Берты, удава.
Некоторые тоже шептали: «Еще увидимся». Цирковое суеверие гласит, что нельзя говорить «прощай», если расстаешься с кем-то на время. «Прощай» означает навсегда. «Еще увидимся» означает надежду.
Когда подошла моя очередь, я растерялась. Я посмотрела Руби в лицо. В утреннем свете макияж, который я сделала ей ночью, выглядел паршиво.
Я ни черта не могла из себя выдавить.
Я заметила, что ее платье задралось, и наклонилась, чтобы поправить его. Когда я это сделала, разрез распахнулся, выставив напоказ взлетающую синюю птицу на внутренней поверхности бедра, прямо над последним витком змеиной спирали.
Внезапно на меня нахлынули воспоминания — сигаретный дым, смешанный с запахом пота и чернил. И звук. Жужжание иглы татуировщика, которая расшивала мягкую плоть ярко-синими чернилами.
Это было в Сент-Луисе, в каком-то крохотном тату-салоне, где мастером была жена хозяина. У нее самой было столько татуировок, что впору выступать на «Аллее диковин». Руби хотела попасть именно к ней.
Я потащилась за ней, и с самого начала меня начало подташнивать — от дыма, звука и вида крови, стекающей по бедру Руби. Только это служит оправданием того, что я сказала какую-то глупость вроде: «Ты думаешь, они будут выглядеть так же, когда ты состаришься?»
Женщины переглянулись, и Руби рассмеялась своим особенным смехом, который зарождался где-то в глубине диафрагмы и с клокотом вырывался между губами. Он прорезал жужжание иглы как блестящее лезвие, и, когда я его услышала, все мое внутреннее напряжение как рукой сняло.
— Ох, солнышко, — сказала Руби. — Мне не терпится узнать это.
Я резко вернулась в реальность.
И внезапно осознала, что стою у гроба, не знаю, сколько времени, и все смотрят на меня. Я отошла, так и не сказав ни слова. Очередь продолжила двигаться.
Когда вереница скорбящих иссякла, появились Поли и пара рабочих: они принесли крышку и приколотили ее. Под гроб просунули толстые веревки от шатра.
Большой Боб снова запрыгнул на свою сцену — ящик из-под яблок.
— Дядя Руби… — кивком головы он указал на Дока, который в одной руке держал очки, а другой вытирал слезы. — Он попросил спеть какой-нибудь церковный гимн. Только один, потому что нам нужно открывать цирк и я знаю, что все вы язычники.
Он кивнул оркестру, и тот заиграл «О благодать».
Большой Боб запел первым, и половина людей подхватила — вполголоса и забывая слова. Потом за моей спиной к хору присоединился новый голос — кристально чистое контральто, которого я никогда прежде не слышала. Вернее, слышала, но не так.
Пела Лилиан Пентикост:
Ее голос был стержнем, на который нанизывалась песня, голоса других зазвучали громче, и в хор влились все скорбящие, бесстрашно и во весь голос:
Мы пели, а мужчины, которые принесли гроб к могиле, взялись за веревки и опустили его в яму.
Когда ярко раскрашенный ящик исчез из вида, я представила, что собрала всю свою печаль, все горе, все, что я могла сказать и должна была сделать, и бросила их в темноту вместе с ней. Пока не осталось ничего, кроме гнева. Холодной ярости, ножом пронзившей сердце.
Я дала молчаливое обещание. Что мы найдем того, кто это сделал.
И тоже отправим его в могилу.
