— А не придется ли тогда вам собственного папашу распотрошить?
— То есть, как это так — папашу? Он тут причем?
— А притом, что лавочкой тогует.
— Лавочка, да мы едва концы с концами сводим!
Второй реалист смеется:
— Х-ха! Концы с концами! Амеба вы капиталистическая! Из вас, из аршинников мелких, эксплуататоры вырастают!
— Но, Петя, ты же пойми, мой папа…
— Х-ха, папа! Радикальная ломка, товарищ!
Офицер, видимо, отказывается что-либо понимать:
— Но ненавидимые вами цари ничего подобного не делали!
Реалисты вскакивают, первый бросает обвинение свое прямо в лицо:
— А два миллиона убитых за интересы западных капиталистов, а миллионы раненых, а сотни тысяч беженцев?
— А скажите вы мне, не один ли из князей Гришку убил?
Марья Моревна прищуривается:
— Не подсовывайте мне ревнивых мужей!
Баталер хлопает хозяина по колену:
Ну и ну! Вот это — баба, такая и сама на баррикады пойдет.
Семён встает:
— Простите, мне пора, да и боюсь я, что вы и меня со всеми родными перережете.
Хозяйка очаровательно улыбается:
— А вы не смущайтесь, кто нашу эпоху поймет, тот у нас место свое найдет.
Вместе с Коростиными катался сегодня Семён на салазках у устья оврага «Беленький». Таща санки, уже во второй раз встречается он с каким-то закутанным в шерстяные платки карапузом, прибежавшим кататься позже. Останавливается он и гудит из-под заиндевевшей от мороза шали:
— Ты не Пономарев?
— Да, а что?
— Да так.
— А чего же спрашиваешь?
— Да девка какая-то на каток прибегала, спрашивала, не видал ли кто тебя? Никто ничего не знал, вот и убежала она.
— Когда же это было?
— Да в обед.
— Ты не спросил, почему она меня ищет?
— Не! Торопилась она дюже. И вся заплаканная была. Нос платком терла.
Рванув салазки, поворачивает Семён к городу и добирается домой лишь перед вечером, входит в пустую квартиру, быстро пробегает пустые комнаты и лишь в кухне находит Мотьку с Родиком на коленях.
— А где наши?
— Ох, спужалы вы мэнэ. Вси на хутир поихалы, бо утром тэлэграм прийшов… титка ваша Мина Егоровна помэрлы. И стряпуху увэзлы. Тики ваш батько зистався, бо нога в його болыть. А нэдаром бабушка така сумна сьогодни була, прыснылося ий нибыто у нэи зуб из кровью выпав, та так заболив, так заболив… И тики що вона цэ разказала, а ось тоби тэлэграм той. А ваш батько до Тарас Тэрэнтьевыча пишлы…
К Тарас Терентьевичу бежать совсем недалеко. Бросив пальто на руки открывшей ему двери горничной, проходит он бесконечную неосвещенную амфиладу комнат и слышит голос хозяина из кабинета:
— …и хорошо сделала, что померла. По крайней мере, хоть по-христиански похоронят ее. А что с нами будет, того никто не знает. Как поглядел я, что в Питере творится, волос у меня дыбом стал. А тут еще — полон город запасных солдат. Оторванные от хозяйства мужички, пролетарии, сбор Богородицы. Полторы сотни тысяч. Неграмотная, дикая, по-скотски темная масса. Это вместо уничтоженных кадровых полков! А интеллигенция наша, чиновничество, мещанство, священство, всё оно на корню сгнило, всякими идейками напичкано. О высших кругах и говорить не хочу — ничтожества, ретрограды до опупения, либо в социалистов играют, либо только на жандармов надеются. Только вот еще часть офицерства да ваши казачки еще и держатся. Остальное — рвань, рвань, сволота, слякоть, дрянь. А-а-а! Семён Сергеичу наше почтение! Иди-ка сюда, за стол, садись, сейчас услужающие мои скатерти самобранные раскинут, выпьем за помин души…
Семён подходит к отцу и почему-то, совсем машинально, протягивает ему руку, так же, не отдавая себе отчета, молча жмет отец руку сына.
— Да, сынок, ничего не поделаешь, померла Минушка наша, да, померла. Сердце… да, дело дрянь, когда сердце. А ты сядь, вот, как Тарас Терентьевич говорит, помянем, да.
А хозяин уже налил три рюмки — две водки и одну наливки.
— Пусть вашей Мине Егоровне, чести не имел лично знать, казачья земля пухом будет…
Ставит хозяин рюмку свою на стол.
