Отец почему-то кладет назад взятую им из портсигара папиросу, снова вынимает, нервно закуривает:
— Г-мм! Большевик! А разрешите узнать, что же думаете вы об Учредительном собрании?
— Говорильня, которую мы разгоним, когда найдем нужным!
— Это же насилие!
— А что такое революция, как не род насилия? Мы же открыто проповедуем диктатуру!
— Но как же могут управлять страной пролетарии…
— Да не будьте же детками! Причем тут пролетарии?! Управлять будем — мы! Отбор, элита, мозг!
Мама вспыхивает:
— Какой цинизм!
— Называйте как хотите, просто это откровенность.
И снова отец:
— А кто же элита эта? Не та ли, что ее наши казачки в июле в Петрограде разогнали?
— Ах, то же попросту неудача была. За это время Ленин…
— Это не тот ли, что у немцев агентом по разложению русской армии работает?
— Вот-вот! Он самый! Только дело в том, что на сговор с немецким генеральным штабом пошел он, думая лишь о том, чтобы этих генеральских дураков использовать для мировой революции. Понятно? Сначала у нас, потом в Германии, а потом и небольшой фейерверк во Франции!
Мама беспомощно оглядывается:
— Хорошо, а кто же, кроме Ленина, и вот этого, как его, кто из Америки приехал…
— Троцкий из Америки приехал, а с ним сотня крепоньких головок, преданных революции, как и ваш покорный слуга, а с нами Собельсон, Розенфельд, Апфельбаум, Лурье, Урицкий, Нахамкес, Стеклов, Свердлов…
— Скажите, кроме этих, так сказать американцев, русские вообще у вас есть?
— Самый наш главный — русский, Владимир Ильич Ульянов-Ленин, из дворянской семьи. Есть и парочка латышей, несколько грузин, меж ними Сталин-Джугашвили.
Отец снова нервно закуривает, мама морщит лоб:
— Это не тот, что банк ограбил и при аресте всех сообщников своих предал?
— Вот-вот, он самый! Забрал в банке деньги капиталистов и до копеечки передал партии. И вовсе не грабил, а экспроприировал.
И не предал товарищей своих, а тем, что они тоже арестованы были, сохранил их для партии, чтобы они, прячась, не разложились, а окрепли в тюрьме для дела революции.
Купцы, как по команде, отирают платками запотевшие лбы и один из них спрашивает:
— Что же это вы грабеж экспроприацией называете? Это вы всех нас по миру пустите!
— А почему бы и не пустить? Важна цель, а она столь велика, что все средства оправдывает. И Тит Титычам здесь обижаться не приходится.
— Здорово! Это значит ваши позавчера в лабазе у Шеина, что замели и всё повытащили, на революцию работали?
— Конечно! И не только это. Мы, например, уничтожим, как сорняк, и весь царствовавший дом. Физически уничтожим.
Мама закрывает лицо руками:
— Господи, значит, все эти Собелсоны и Радеки, всё это они придумали…
— И вовсе не они! Придумали всё это чисто русские, те, кого вы декабристами называете. Даже Разин и Пугачев до этого не доходили. А вот представители лучшей русской интеллигенции, царская гвардия, вот кто всё удумал. Кто царя Александра Второго убил, кто решил истребить Николая Первого? Не Павел ли Иванович Пестель, писавший в своей «Русской Правде», что царская власть доказала свои враждебные чувства к народу, а что этот русский народ политически мертвая и анархическая сила, почему дело освобождения России надо передать в руки немногих людей, вручив им диктаторскую власть. Вот у них, у этих лучших русских людей, и учились мы, от них, воспитанных на передовых идеях просветительского века. И к ним же Толстой, и Кропоткин, и Бердяев ручки свои приложили. Вот от них, через опыт страшной, кровавой, рабской истории русской, и выработали мы наши постулаты. И, по тем же идеям декабристов, введем и мы полную общественную нивелировку, вместе с полицейской опекой над всеми гражданами, как равно и полное поглощение государством того, что вы называете личностью, назвав всё диктатурой пролетариата, а на самом деле только нескольких просвещенных голов. Сейчас же пойдет русский народ с нами уже по одному тому, что действуем мы по принципу величайшего русского полководца Суворова, который говорил своим солдатам: «Ребята, вот эта крепость — ваша, отдаю вам ее на разграбление!». И перли они на вражеский свинец, и гибли тысячами, но брали неприятельские города и гуляли в них три дня, а потом опять прибирала их матушка-Русь к порядку, к рукам. Вот как оно, дело, делается. Совсем, как видите, просто. Только крепко подумать надо. Но, впрочем, нам уже двигаться надо, дела ждут, спасибо вам, и у вас я кое-чему научился.
Гость поднимается, почему-то встают и все остальные. Только мама сидеть осталась. Гость выходит в коридор первым, за ним тянутся все остальные. Аптекарь задерживается и наклоняется к маме:
— Наталия Петровна, ну вот, как перед Богом — уезжайте вы на Дон. Я его к вам нарочно привел. Прислали его сюда, да, делами будет ворочать… а вам, если каких лекарств, то я всегда, по старой памяти, а вы не задерживайтесь, нет…
Аптекарь исчезает. Мама гладит безмятежно спящего на ее коленях Родика, шепчет: «Спасибо тебе, Родик, ты один человеком остался».
