Князь замолкает, берет свою рюмку и медленно отпивает глоток вишневки.
Дядя Ваня говорит, ни к кому не обращаясь:
— А ведь здорово сказано. Значит, все эти и князья, и цари, и императоры, какими бы они сами не были, всего лишь как те блохи в шкуре медведя. И чешется он, и злится, и кусает их, а идет своей дорогой, круша всё на пути своем.
Князь поднимает на него глаза и улыбается:
— Да, так оно и есть, неплохо вы сказали, нет. И поэтому я совершенно спокоен. Страна моя не пропадет, народ не изведется, а кровоспускание, Боже мой, не так уж и страшно.
— Значит, что же нам, казакам, и ждать иного, как того, что подомнет нас под себя медведь ваш — народ русский, как подмял он и перевел новгородцев, псковичей, булавинцев…
— Подомнет! Вопрос лишь времени и потерь. Но повторяю: в исторической перспективе для нас потери эти не страшны. Вон возьмите, как пример, ваше знаменитое Азовское сидение. Опустел тогда Дон ваш, а что теперь, сколько отличнейших кавалеристов, да к тому же бесплатных, билось за Россию в этой войне!
Не выдерживает мама:
— Но, князь, за всё это время народ русский был либо рабом, либо бесправным, либо нищим, либо голодным, ведь это на века вперед на психике его отразится…
И снова улыбается князь:
— Откровенно говоря, всё то, что вы рабством называете и что для вас, казаков, совершенно неприемлемо, для нас, русских, нечто совсем иное, ибо, что греха таить, иной формы правления за все свое существование русский народ не знал. Привычка — вторая натура. Бунтовал он, заварухи устраивал, в сектах распутствовал, наемничал, шел и за Разиным, и за Пугачевым, спасался в монастырях, искал правды в расколах, изуверствовал, жег, грабил, убивал, и всё же, в конце концов, склонялся, смирялся, свыкался и шел дальше этим историческим путем своим. Так и дальше будет. В этом я уверен, этот путь его веками проверен и лишь тогда он пропасть может, если сойдет с него.
Сидящие напротив князя казаки-старики переглядываются и один из них спрашивает:
— А как же таперь, ваше сиятельство, нам, казакам, быть? Куды ж нам подаваться?
— Думаю, выбора у вас нет. Всё, что подтелковы и голубовы творят, для вас тоже временное явление. Тоже некоторым образом болезнь, суть которой прекрасно понял ваш генерал Попов, уйдя в Сальские степи. Это его слова о том, что выздоровеет Дон и поднимется. Верит он в это, зная ваш дух народный, полностью русскому противоположный. Опасность для вас не в этом, а в ином, в русском воспитании ваших водителей, вот в чём. Теперь же принесут вам красные насилие, грабеж и террор…
Мама высоко поднимает брови:
— Простите, как так — террор? Ведь все русские революционные партии осуждают террор, произвол и насилие, даже марксисты…
Князь машет обеими руками:
— Господь с вами, Наталия Петровна! Да как раз не только мелкие марксисты, но и бог и учитель Карл Маркс стоял за террор. Всё, что теперь, перед серьезной схваткой, проповедуется, ничто иное, как пускание пыли в глаза. Сам я, своими глазами, у одного приятеля моего из титулованных революционеров номерок «Новой Рейнской газеты» читал, от седьмого ноября 1848 года. В ней сам Маркс к террору открыто призывает и пишет, что в Париже будет нанесен уничтожающий ответный удар, и мы воскликнем: горе побежденным! И это — горе побежденным — сам Маркс курсивом написал. И дальше там: есть только одно средство сократить, упростить, концентрировать корчи старого общества, кровавые родовые муки нового, лишь одно средство — революционный террор. И опять сам Маркс слова «революционный террор» курсивом написал.
Отец преобразился, будто дорогой подарок с признанием заслуг получил. Но почему-то обращается к дяде Воле:
— Слышь, Воля, а как же там с Добровольческой армией, ты нам про нее так еще и не рассказывал.
Сунув руки в карманы брюк, смотрит дядя на носки своих сапог и говорит устало и неохотно:
— Н-дас, армия. Впрочем, пусть уж князь расскажет, он в этом деле больше разбирается.
Князь просить себя не заставляет:
