Ее не слушали, она металась в возмущении, кричала, что все анонимные звонки совершала она, что Морского в тот момент вообще не было дома. Потом, осознав, наконец, что с телефонными звонками задержание никак не связано, она вдруг сползла по стене и начала жалобно всхлипывать. Галочке позволили налить для матери воды и плотно закрыли дверь кухни, где держали Морского, ссылаясь на оформление каких-то документов. И сколько Галя ни пыталась с тех пор пробиться к мужу, Владимир ей все время напоминал о необходимости позаботиться о маме, а парень, оформлявший документы, болезненно кривился и просил не беспокоить.
— Тут всё! — раздалось из комнат наконец. Гале позволили войти, добавив дикое: — Комната будет опечатана. Вот адрес, по которому писать заявление о совместной жилплощади и просьбу разрешить дальнейшее проживание в одиночестве. А пока можете взять лишь предметы первой необходимости. И соберите мужа, ему пора!
— Я не разбит, чтобы меня собирать! — нарочито бодро прокричал Морской, услышавший эти слова, и тоже вошел в комнату. — Я сам.
— Как знаете. Но только побыстрее. Нам еще в четыре места сегодня ехать.
Общались «гости» сдержанно, но в целом вежливо, и Галочка, как ни печалили ее следы грязных сапог на любимых сброшенных на пол книгах, сочла это добрым знаком. Быть может, все не очень-то серьезно и после объяснительной беседы Владимира отпустят? Тем более, что сам он держался очень уверенно и даже весело.
— Мне тут такую историю рассказали! — игнорируя присутствие одного из гэбистов, оставленного наблюдать, как задержанный переодевается, произнес вдруг Морской: — Горленко — Д’Артаньян чертов — загремел из-за меня на 15 суток за хулиганство. Представляешь? Он по делам в управу заходил, как раз когда ребята, — он кивнул на присутствующего, — за мной выезжали. Увидел бумаги, понял, за кем едут, и поднял шум. Сначала на Петрова бросился. Кричал при этом, ты заметь: «Вы, обещали, что если он хорошо себя проявит, то будет доверие! Что ж это выходит? Я ручаюсь! Иностранцы уехали, и вы сразу!..» Ты понимаешь? — Галочка кивнула, и он продолжил: — Но товарищ Петров, как оказалось, ничего не может сделать. Не от него приказ и по другому совсем делу.
— А по какому? — не выдержала Галя.
Морской не отвечал, придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале. Галя отметила, что муж выбрал лучший галстук и пиджак, который насмешливо именовал «парадно-выходно-ненужным» и не доставал из шкафа со времен работы в редакции.
— Нечего удивляться, — перехватив ее взгляд, сказал Владимир. — Считаю, что мне предстоит ответственный разговор, а значит, нужно позаботиться о должном впечатлении.
— Что значит «по другому делу»? — настаивала Галя. — По какому?
Морской пожал плечами, а присутствующий гэбист, решив, что спрашивают его, включился в разговор:
— Это товарищу Морскому на месте объяснят. Я пока человек маленький. Чего не знаю, того не знаю. А за товарища Горленко вы не беспокойтесь. Он вес у нас имеет. Вот я вам в том живое доказательство. Он мне хорошую характеристику дал — век не забуду, — и я теперь на новом месте службы. Меня в область хотели перевести, но товарищ Горленко поговорил, меня взяли в последнее дело, и там я так отличился, что, вот, остался в Харькове.
— Егоров — бывший водитель из Колиного отделения, — пояснил Морской. — Он мне про арест Горленко и рассказал.
— «Арест» — это громко сказано, — продолжил Егоров. — Простое задержание. Ну, может, выговор еще будет. Самое большее. Товарищ Горленко — хороший следователь, такие всегда нужны, его быстро отпустят. — Тут рассказчик, все припомнив, усмехнулся: — Но он, конечно, разнервничался. Дверь в приемной начальства вышиб. А что ее вышибать-то? В кабинете не было никого… Но вы за него не волнуйтесь.
— Мы не волнуемся, — твердо сказала Галя, переглянувшись с Морским. — Коля порядочный и… — Тут она попробовала на вкус забытое, никем из соотечественников давно не произносимое, брошенное вчера Ириной слово: —…и благородный…
— Да, — перебил ее Морской. — Горленко наш советский человек, ему скрывать нечего. Как и мне.
Тут в комнату вошел напарник Егорова с ворохом бумаг.
— Еще нашли на кухне, — сказал он, швыряя пачку в наволочку.
Сверху Морской заметил лист с печатным шрифтом и быстро выхватил его.
— Это личное, — сказал он, и Галя не удержалась от нервного смешка. Владимир говорил так, будто все другое — письма, черновики, фотокарточки, содержимое книжных полок и карманов одежды — было общественным. Морской с просительной интонацией продолжил: — Просто четверостишие. Письмо к дочери. Она уезжает…
Егоров забрал бумагу, буркнув осуждающее: «Не положено!», а Галочка насторожилась. Морской, внимательно глядя в глаза жене, произнес нараспев:
Поскорей приезжай!
Стонут струны гитары,
И как будто я слышу мурчанье кота.
Для чего только есть на земле Сыктывкары
И какая-то в той стороне Воркута[23].
— Запомнила? — спросил он у жены уже с нормальной интонацией.
