Зина помнила свое чувство, когда, раскрыв глаза, увидела, что возле ее кровати сидит незнакомый мужчина. Он не был врачом — к тому времени Крестовская уже пришла в себя и знала всех врачей в отделении, так как они постоянно делали обход, а Зина считалась здесь самой тяжелой.
— Добрый день, — приятным голосом, по-русски, но с акцентом, произнес мужчина. — Мне сказали, что вы пришли в себя, и вас можно навестить. Как вы себя чувствуете?
Все внутри Зины оборвалось. Ее не обманул ни штатский костюм посетителя, ни его вкрадчивые манеры — она мгновенно поняла, кто сидит перед ней. И не столько по акценту, который выдавал его с головой, но и по пристальным, проницательным зеленым глазам.
У этого мужчины были яркие, просто какие-то изумрудные глаза невероятно сочного оттенка. Зина никогда еще не видела таких глаз. Этот цвет больше подошел бы женщине — поймала она себя на неожиданной мысли. Ей было странно видеть такие необычные глаза на мужском лице. Все же остальное не было таким примечательным.
У него было несколько тяжеловатое лицо с неправильными чертами лица — массивным подбородком, мясистым носом, слишком полными губами. Светлые, чуть рыжеватые волосы, коротко подстриженные, на военный манер. Фигура его была коренастой, даже когда он сидел, можно было предположить, что он не очень высокого роста, скорей, среднего.
Зина даже рассердилась на себя — какого черта она так пристально его рассматривает? Не замуж же за него выходить! Нашла кого так рассматривать — обыкновенный палач, убийца. А то, что он ее спас… Собственно, вот то, что он ее спас, немного ее смущало. Это как-то не вписывалось в общую схему портрета палача и убийцы, вылезало за рамки ее представления о врагах. И Зина пока не знала, как это туда запихнуть. А оттого сердилась на себя еще больше.
— Благодарю, хорошо, — наконец произнесла она. — Можно спросить: вы кто?
— Меня зовут Генрих фон Майнц, — сухо сказал немец, — и это я привез вас в больницу.
— Что ж, я, очевидно, должна вас поблагодарить, — парировала Зина.
— Не стоит, — спокойно возразил немец. — Так поступил бы каждый порядочный человек. А тевтонцы всегда были рыцарями.
Рыцарями? У Зины даже перехватило горло от возмущения! Она сжала под одеялом кулаки. Какова наглость! Что этот проклятый фашист себе позволяет? Но… необходимо было молчать. Просто молчать. И, изо всех сил заставив себя заткнуться, Зина пробормотала:
— Меня зовут Вера Карелина.
— Я знаю, — кивнул немец, — я видел ваши документы.
«Ну конечно, — промелькнуло в голове у Зины, — проверил уже, сволочь!» Но, сдерживая себя, вслух она произнесла:
— Вы очень хорошо говорите по-русски. Откуда вы так хорошо знаете русский язык?
— Это просто, — немец улыбнулся, и улыбка его оказалась на удивление приятной. — Мой отец был кораблестроителем, корабельным офицером. И в 1932 году его пригласили в СССР для того, чтобы организовать производство на верфи в Ленинграде. Он взял меня с собой как своего помощника. Мне было 22 года, и я с радостью ухватился за эту возможность. Мы прожили в Ленинграде четыре года — с 1932-го по 1936-й. Ваш Сталин просто бредил идей создать великие корабли, поэтому со всей Европы он приглашал многих специалистов. И я выучил русский язык. У меня всегда были способности к языкам. Мне было интересно освоить такой трудный язык.
— Вам это блестяще удалось, и особенно хорошо вы произносите числительные, — искренне сказала Зина, а про себя подумала: «Родился в 1910 году, значит, теперь ему 32 года. Он младше меня…» И удивилась тому, что ее почему-то задела эта мысль.
Она нахмурилась. Немец испытующе посмотрел на нее, затем произнес — и Зине показалось, с некоторой долей горечи:
— Не вы и не я начали эту войну.
— Но мы по разные стороны баррикады, — не выдержала она.
— Возможно, — видно было, что немец чувствует себя неуютно. — Однако то, что я здесь увидел… К такой войне я был не готов. Я шел в великую армию, чтобы воевать против врагов моей страны на поле боя, с оружием в руке. А не истязать стариков и детей, не издеваться над женщинами.
— Почему вы говорите мне это? — опешила Зина. Она действительно его не понимала.
— Потому, что вы меня поразили. Вы совершили такой странный поступок, с моей точки зрения — с точки зрения прагматичного человека. Вы бросились помогать тем, кому никак и ничем нельзя было уже помочь. Ни вы, ни я, даже если бы мы очень сильно хотели, ничего бы уже не смогли сделать. А вы взяли и бросили на кон свою собственную жизнь… И я все думаю, и… я не понимаю зачем. И это произвело на меня такое серьезное впечатление, что вот уже несколько дней мои мысли заняты только этим…
— Что ж, поздравляю вас, — язвительно заметила Зина, — у вас действительно живое воображение.
Немец между тем был очень серьезным.
— Я рад, что оказался рядом и смог помочь. Но скажите, правда скажите: зачем вы это сделали?
— Я… не знаю, — честно призналась Зина. Она действительно не знала. — Не знаю, что вам сказать. Я не знаю, зачем это сделала.
— Тем более странно, — немец во все глаза смотрел на нее.
