— А еще, — Дулеб спрашивал таким бесцветным голосом, что даже сам удивлялся. — Силька к князю Андрею сам порывался или же кем-то подослан был?
— Как же сам, если у игумена перед этим переписывал книги? Анания и послал его. Дал коня, припас на дорогу и вытолкал. Езжай и пробирайся к князю Андрею. Может, ты, княже, просил себе такого человека. Откуда я знаю.
— А ты?
— Я? Сказал уже.
— Ты куда должен был пристать? Говорил тебе игумен?
— Я же не Силька!
— А все-таки. Что говорил игумен, выпроваживая тебя?
— Говорил, чтобы ехал к князю Юрию, в дружину.
— Почему же не приехал? — улыбнулся Долгорукий. — И вышло теперь так, что не ты меня искал, а я тебя.
— Как в притче о заблудшей овце, — насмешливо заметил князь Андрей. Радуйтесь со мною, потому что я нашел овечку мою потерянную…
— А зачем мне князь? Я не овечка. Наслышался про берладников много див, вот и рванул сюда! Тут, правда, долго человека проверяют, способен ли он на что-нибудь, но я прошел все. Уж ежели я не способен, так кто же тогда!
— Хорошо, Кузьма, благодарение тебе за правду. Еще одно. Игумен обещал что-нибудь, если удастся тебе стать дружинником самого князя Юрия?
— Ну… — Кузьма снова задышал тяжело и быстро, — то же самое обещал, что и в Киеве… Сказал, что милости его всюду найдут человека…
— Гнев тоже?
— Что гнев?
— Найдет человека.
— Меня уж теперь никто не найдет! А на того игумена-доходягу с его щедротами я чихать хотел!
— Покупают всегда тех, кто может услужить и бесплатно, — снова подал голос Долгорукий. — Настоящие противники не продаются.
Тогда вмешался князь Андрей.
— Пускай поцелует крест, — сказал он про Кузьму. — Пускай поклянется, что говорил нам правду.
— А, нужно ли? — спросил Долгорукий.
— Отче, что молвишь? Про крест святой — такие слова?
— Не про крест, а про Кузьму. Нужно ли ему целование?
— С самим чертом поцелуюсь! — воскликнул Кузьма. — А не верите, так и не нужно. Княжеской веры никогда не искал.
— Придержи язык! — мрачно посоветовал ему князь Андрей.
Берладник наполнил чашу, придвинул к Кузьме:
— Выпей.
— Здоровы будьте, — сказал тот и опрокинул питье одним духом. — Мне уходить?
— Сиди с нами, — сказал Долгорукий, — тебя же посылали, чтобы ко мне пробился. Вот и пробился, и прибился. Трапезничаешь с самим Долгоруким. Знаешь, как называют княжеских слуг? Безумцы, ставшие слугами еще большего безумца. Песни киевские знаешь? Умеешь?
— Подпевать могу.
— А ну, Вацьо, начинай!
Уже стемнело на дворе, в палате засветили свечи, все на свете словно бы отодвинулось куда-то в сумерки, вдаль, там были заварухи, войны, стычки, шли куда-то полки, провожали матери сыновей, приговаривая им на дорогу: «Вперед войска не выскакивай, а позади войска не оставайся, держись войска среднего, а воеводы — все переднего…»
Пели тихо и неторопливо, мужские голоса звучали с нескрываемой грустью, каждый, видно, вспоминал войны и думал о них, думал о своей нелегкой жизни, проходившей под знаком слов: «Как только война затихает в земле, ты должен искать новую». Если же толком разобраться, то кому хочется умирать? Потому-то и поется: «Вперед войска не выскакивай…»
Незамеченный и невидимый, появился в палате гусляр, умело пристроился к песне, а потом, воспользовавшись тем, что песня закончилась, начал свою, уже без посторонних, сильным и молодым голосом, отчетливо произнося слова, — собственно, это была и не песня, а что-то вроде хвалы какому-то неведомому князю или воеводе, хвала, произнесенная торжественно и приподнято, под гудение гуслей, и слова были подобраны так умело, что каждый из князей должен был считать, что поют в его честь, особенно же Долгорукий, который был здесь старше всех. А может, это была старая песня из тех, которые уже забыты всеми, потому что песен так же много, как и людей, и живут они и умирают так же, как и люди, воскресают вместе с памятью о лучших из людей и кажутся каждый раз молодыми, как все великие покойники прошлого.
Эта песня была такой длинной, что казалось, у нее нет конца, да, наверное, она и в самом деле не заканчивалась никогда. Каждый певец добавлял к ней свое или отбрасывал то, что ему не по душе; в свою очередь, те, которые слушали, тоже запоминали не все, а выбирали себе что-то по вкусу, вот и получалось нечто наподобие этого:
