– Ну, ты же говорил, что до прихода Пядникова в салоне уже кто-то был, тень какая-то промелькнула… – напомнил фон Шпинне.
– Да, промелькнула, только вот ежели по губам судить, то это не похоже было на разговор.
– А на что это было похоже?
– На молитву… Ну, по крайней мере, мне так показалось.
– Крестился при этом?
– Может, и крестился, я не видел, врать не стану!
– Что дальше было? – продолжал задавать вопросы Фома Фомич.
– Он остановился возле какой-то фигуры. Вот тут, да, Пядников разговаривал, подняв голову…
– С кем?
– Как с кем? С фигурой этой и разговаривал! – горячо выпалил Сиволапов.
– Может быть, он все-таки сам с собой разговаривал? – засомневался начальник сыскной.
– Ну, не знаю, – медленно произнёс городовой. – Он подошёл к фигуре, поднял голову и, глядя на неё, что-то сказал. Потом стоял и молчал, вроде как слушал, затем снова заговорил, потом замолчал, потом заговорил…
– Как долго это продолжалось?
– Да четверть часа, может и больше, я времени не засекал.
– Что было дальше?
– Ничего, задул Пядников свечу и ушёл. Я даже удивился – зачем? В темноте-то несподручно без света ходить…
– Может, он тебя увидел?
– Нет, я, присевши, наблюдал, не впервой следить приходится! – важно проговорил Сиволапов.
– Значит, подведём итог. – Начальник сыскной выбрался из-за стола и принялся ходить по кабинету. Городовому пришлось крутить головой, чтобы не упускать из виду фон Шпинне. – Как я понял, ты, совершая ночной обход участка, увидел, что какой-то человек заглядывает в окна салона восковых фигур. Подошёл, узнал лавочника Зрякина и прогнал его. Так дело было?
– Да, бежал за ним до ворот!
– А потом решил вернуться к салону и самому посмотреть, что могло заинтересовать там Зрякина. Вернулся. Стал наблюдать. Заметил, что в салоне, в полной темноте, кто-то ходит. Ты подумал, это воры, и хотел уже свистеть, но приход Пядникова, который спустился по лестнице, тебя остановил. Верно?
– Верно! – кивнул городовой.
– Двигаемся дальше, – продолжал фон Шпинне. – Пядников со свечой в руках принялся расхаживать по салону и разговаривать сам с собой. Затем он начал говорить с одной из выставленных там фигур, после погасил свечу и ушёл. Так всё было, я ничего не напутал?
– Так! – энергично кивнул Сиволапов.
– Больше тебе добавить нечего? – спросил начальник сыскной, равнодушно глядя на городового, и сел за стол.
– Нечего! – уверенно проговорил Сиволапов.
В кабинете воцарилась тишина, и стало слышно, как время от времени скрипит стул под городовым, как где-то цокают подкованные каблуки, как с улицы доносятся детские голоса. Фома Фомич точно забыл про Сиволапова, сидел и лениво осматривал свои ногти. Сиволапов чувствовал неловкость оттого, что начальник сыскной не обращает на него никакого внимания. А может быть, ему нужно просто встать и уйти? Может быть, спросить? Но спрашивать не пришлось.
– А теперь, – Фома Фомич нарушил молчание, забыл про ногти и глянул на городового, – расскажи мне, братец, что ты видел в салоне во второй раз?
– В какой второй раз? – тряхнул головой, точно со сна, Сиволапов и даже вздрогнул, точно стало ему зябко. По всей видимости, он не ожидал такого вопроса.
– Ты ведь вернулся следующей ночью… – Это был не вопрос, а скорее утверждение.
– Так я не… – Городовой завертелся на стуле, замыкался, точно собирался бежать, да не мог решить, в какую сторону. Понимал: в какую ни беги, всё равно поймают.
Кочкин, глядя на всё это, криво улыбался. А Фома Фомич продолжал:
– Что? Хочешь сказать, не было тебя там? – Фон Шпинне подался вперёд.
– Был, но в окна не заглядывал!
– Эх, Никодим, Никодим! – сокрушённо воскликнул Фома Фомич. – Ты знаешь, сколько я на этой службе? Я на ней всю свою жизнь. Ещё мальчиком привёл меня отец за руку в полицейское управление, где служил начальником… Ладно, – отмахнулся фон Шпинне, – это к делу не относится. Что я тебе сказать хотел: меня не так просто обмануть, и знаешь, почему?
– Почему?
– Потому что я скептик; тебе известно, что это такое?
– Никак нет! – отрапортовал Сиволапов.
– Скептик – это человек сомневающийся. И вот мне, скептику, очень трудно поверить, что, наблюдая за Пядниковым, который странно себя ведёт, очевидец не вернётся туда в следующий раз. Любопытство – удивительной силы вещь, и нельзя точно сказать, что это – порок или добродетель. Был ты там на следующую ночь и наблюдал, а, возможно, и в другие ночи тоже… – Начальник сыскной резко оборвал свою речь и стал рыться в стопке бумаг, лежащей на столе. Нашёл нужную, поднял и показал Сиволапову. – Знаешь, что это такое?
– Нет!
