Когда поблизости не маячил Чинту, Лали развлекала клиентов Рэмбо. Поначалу она брала один или два «левых» заказа. Эти клиенты оставляли щедрые чаевые и гарантировали безопасность. Мадам Шефали, конечно, знала о работе на стороне, но, пока она получала свою долю, ничего не говорила. Девушки, подобные Лали, были рассеяны по всему городу — трудились в Калигате возле самого знаменитого храма Калькутты, в Хатибагане и Багбазаре, на Парк-Серкус и Парк-стрит. Карта города, по которой ориентировались сутенеры и дилеры, пестрела красными точками. Но Рэмбо хвастался такими девушками, как Соня, русскими, китаянками, студентками колледжа, моделями, они носили лучшую одежду и высокие каблуки, их приглашали в модные отели как компаньонок, девушек по вызову или эскортниц, они танцевали в ночных клубах. Лали одинаково манил и пугал этот мир. И, когда мадам Шефали сама предложила ключ от него, Лали не смогла сказать «нет».
«Надо набраться терпения, и тогда узнаешь, кто твой клиент», — уговаривала себя Лали, не открывая глаз и слегка покачиваясь в такт песнопениям. Она хорошо выполнит свою работу, получит деньги и отправится домой. Они же не захотят держать ее здесь вечно. Она выберется отсюда, а через какое-то время покинет и Сонагачи, может, переедет в квартиру в центре Калькутты, рядом со всеми ресторанами, где будет…
— Он — бог, — задыхаясь, прошептала своей соседке женщина, что сидела впереди, вперившись взглядом в Махараджу.
Тот раскачивался под звуки коллективных песнопений, с закрытыми глазами и воздетыми к небу руками, и на его губах играла счастливая улыбка. Лали расслышала, как в человеческие голоса постепенно вплетаются первобытные наигрыши барабанов, тарелок и фисгармоний, усиливая всеобщую эйфорию. Людское море колыхалось — сомкнутые веки, простертые руки, — все были погружены в какое-то потустороннее блаженство, недоступное Лали. Она посмотрела на Соню, та улыбнулась ей и подмигнула. Сидящая впереди женщина повернула к ним блестящее от пота, покрытое пятнами лицо:
— Он — воплощение Кришны.
— Он и есть Кришна, — добавила ее соседка, еле ворочая языком.
Их тела двигались как одно целое, и горячечные песнопения стелились завитками, как чернила по воде, достигая пьянящей, ритмичной, потной кульминации.
Лали ожидала в прихожей. Она приняла положенный душ, расчесала длинные темные волосы, облачилась в совершенно новое красно-белое сари и теперь стояла на коленях, как было велено, лицом к востоку.
Вошли две женщины, одетые в белое. Они коснулись плеч Лали; ее глаза оставались закрытыми. Годами она скрывала свое прошлое за завесой памяти, но в тот день думала о матери. После исчезновения отца семейства жизнь женщины вращалась вокруг ее богов. Она принимала ванну три раза в день и проводила время в своей маленькой молитвенной комнате, где одевала, купала и кормила детей. Благовония и цветы, окружающие Лали, пробудили эти воспоминания. Когда кришнаиты посещали их деревню, Лали выбегала на улицу, едва заслышав резкие голоса певчих и протяжные звуки фисгармонии. Она тихонько напевала про себя ту мелодию, что неизменно повторяли верующие странники, вступая в их деревню. Это единственное совершенство, которое она познала в своей юной жизни. И не имело значения, что отец мертвецки напивался или поднимал кулаки на нее и ее мать, странствующие кришнаиты все равно приходили раз в месяц, за пять дней до каждого полнолуния. Деревня всегда бурлила в предвкушении — почти наполовину мусульманская, наполовину индуистская. Беспорядков там не знали вот уже более трех десятилетий, но в воздухе витала напряженность разделенной деревни, ожидающей знака. А кришнаиты, с голыми торсами, в бело-шафрановых дхоти и длинных тилаках, все так же приходили, пели бхаджаны[59] и танцевали на краю будущего бунта, острого, как нож.
Безмолвные женщины помогли Лали подняться на ноги. Сари свободно болталось на ней, не прикрепленное булавками ни к блузке, ни к нижней юбке. Никогда еще Лали не чувствовала себя такой голой, без привычной полоски ткани между ног, служившей защитным барьером, и лямок бюстгальтера. Женщины встали в дверях и назвали свои имена — Рамбха и Менака, обе жены Махараджи. Больше они ничего не сказали, разве что напомнили Лали о правилах, которым она должна следовать во время церемонии очищения.
