Махараджа не был толстяком, но отличался крупным телосложением. Лали обратила внимание на его широкие плечи, массивную грудь, жесткие черные волосы, выглядывающие из-под мешанины золотых цепочек и бусин рудракши в вырезе красной мантии. Казалось, он излучал силовое поле. Женщины и дети у его ног ловили каждое слово. Лали затылком прочувствовала мощь этого баса, как будто ей одной из десятков присутствующих предназначались озвученные наказы. Чуть поодаль молодая женщина сидела по-турецки, придерживая двоих детей, примостившихся у нее на коленях. Лали коротко улыбнулась ей. На лице женщины отразилась гордость.
Толпа начала скандировать:
— Харе Кришна, харе Кришна, харе Рама, харе харе. — Яростный унисон эхом разнесся по залу.
Лали посмотрела на потолок, гадая, что они с Соней здесь делают. Она была опасно близка к тому, чтобы спросить, почему Дурга и Лакшми оказались в этом месте, но вовремя остановила себя. Закрыла глаза и мысленно перенеслась в те времена, когда они праздновали Картик пуджа[58] в небольшом внутреннем дворике «Голубого лотоса». Обязанности священника исполнял давний бабу одной из женщин. Все утро и долгий полдень они нарезали фрукты, развешивали гирлянды и разрисовывали полы замысловатыми узорами. Лали думала о «Голубом лотосе» с нежностью, чему сама удивилась. Она тепло вспоминала свою комнату с грязными темно-розовыми стенами и маленьким альковом с фигурками богов и корзинкой, где хранилась мелочь; толстые колонны по всему периметру двора, которые поднимались к верхним этажам, где тянулись длинные прямоугольные веранды с чугунными перилами. Некоторые женщины наблюдали за празднеством оттуда, облокотившись на перила, в то время как рабочие пчелки провожали сутенеров и клиентов в свои комнатушки. Этажи громоздились друг на друга, как сложенные коробки, и только прямоугольный внутренний двор удерживал их вместе. Лали помнила, как в первый раз посмотрела вверх из двора и каким величественным показалось само здание, даже с его облупившейся краской, сломанными оконными рамами и многообразием запахов. Москитные сетки на окнах верхних этажей появились гораздо позже. Их установили после того, как однажды утром во дворе была найдена женщина, лежавшая лицом вниз с расколотым пополам черепом.
Прошлой ночью она позвонила Амине. Девушка говорила запыхавшимся голосом, как будто шептала в трубку. Амина рассказала про налет на «Голубой лотос» и соседние дома. Лали вздохнула. Какой-то замкнутый круг, постоянное вторжение полиции в то пространство, которое женщины считали своим домом. В результате таких рейдов они оставались либо бездомными на улицах, занимаясь своим ремеслом в еще более непредсказуемых условиях, либо запертыми в клетке во имя спасения. Лали на мгновение почувствовала облегчение — по крайней мере, она избежала облавы. Хотя и здесь творилось что-то неладное. Прошло бог знает сколько дней с тех пор, как ее привезли, но она еще не видела клиента. Телефон Рэмбо отключался всякий раз, когда Лали звонила ему, чтобы поделиться кое-какими мыслями, выплеснуть ту ноющую злость, что следовала за ней по пятам с той самой минуты, как она проснулась, одурманенная наркотиками, в этом странном месте. Деньги исправно поступали на ее счет. Сумма, обозначенная на экране, выросла на целых 20 000 рупий, и Лали с трудом могла в это поверить. Она бы спросила у Сони, но не хотела показывать ей свои доходы. Трудно избавиться от старой привычки прятать заработанные деньги.
Она догадывалась, что рано или поздно ее вызовут к клиенту. Может быть, им окажется этот волосатый великан со сцены. Лали покачала головой и улыбнулась про себя. Может, это будут те важные клиенты, которыми хвастался Рэмбо. Когда брат приходил просить денег, Лали еще не знала, где их достать, но если эти цифры на экране действительно были деньгами, тогда она могла бы сделать намного больше.
Пару месяцев назад она увидела свое лицо в квадратном зеркале в крапинку. Картинка не впечатлила — жестко очерченный рот, холодный взгляд, волосы торчком. Она не знала, сколько ей на самом деле лет. Родители, не проявлявшие интереса и участия к четырем девочкам, которых произвели на свет до нее, никогда не утруждали себя подсчетами. Лали подозревала, что ей чуть больше тридцати, и не ожидала снисхождения от своего тела, как и от мира в целом. Сонагачи был опасным местом для стареющих женщин. Одни становились мадам, некоторые полностью посвящали себя Коллективу, как Малини, а тысячи других умирали в нищете. Каждые несколько месяцев по соседству появлялась новая группа девушек. Раньше она всегда переживала за новеньких; по ночам они беспрестанно плакали и все время ждали, когда появится хоть кто-то — любовник, отец, брат, муж или мать — и заберет их домой. Теперь каждая свежая партия заставляла ее смотреть в зеркало.
Время от времени появлялись новые бордели, где работали только грудастые, белокурые и высокие девушки из Пенджаба, Раджастхана и Кашмира. Богатая клиентура ожидаемо тянулась к этим более секапильным, более дорогим девушкам.
