— Пощадите его! — выкрикнул Тальнар, хватая обеими руками край рубашки Кривого Когтя. — Пощадите его, прошу!.. Разве вам не нужен ещё один солдат?.. — Снова свист рассекающего воздух приклада, снова жуткий треск, снова крик и хохот… — Пощадите его, мой вождь!..
Кривой Коготь обернулся к нему.
— Ого-го, — проговорил он вкрадчивым и тихим голосом. — Кто это у нас?.. Никак щенок Егеря Нерела?.. — Пинком в грудь он отшвырнул от себя Тальнара. Задыхаясь, парень упал, бессильно скребя пальцами грудь: от удара ему перехватило дыхание. Горький хохот Авраса резал его, как ножом, а в сердце поднималась тёмная волна отчаяния.
— Давай, бей мальчишек, вождь!.. Насилуй девчонок, мой благодетель!.. Бросай женщин в пропасть, великий вожак! Ха! Ха! Ха! — Авраса поставили на ноги, на шею ему накинули петлю, а он всё грозил и проклинал, и смеялся, смеялся зло и громко. — Идите за ним в Донирет, братья!.. Убейте там всех! Взрослых, детей, стариков! Рвите им глотки! Срывайте кожу с их лиц! Ведь кучка патронов стоит того, братья!..
— Вешайте его!!! — заорал Кривой Коготь. Кашляя, Тальнар приподнялся, встал на четвереньки. Сюда уже сбежались все оборотни, где-то среди них была Зайчишка, она в испуге металась, ища повсюду мужа и не находя его, но он не знал об этом. А горе-палачи, почуяв, что вожак по-настоящему разозлён, заторопились и поспешно перекинули конец верёвки через толстый сук.
— Я тебя не боюсь! — проревел Аврас. — Чтоб тебе сдохнуть, проклятый убийца детей!!!
— Вешайте его!!! — завопил Кривой Коготь. Голос его сорвался, дал петуха, и вожак бешено растёр горло ладонью.
Двое оборотней натянули верёвку, и больше уже Аврас ничего не сказал. Онемевший от ужаса Тальнар стоял на четвереньках, глядя на багровеющее перекошенное лицо друга. Аврас не видел его. Беспомощно колотясь в воздухе, он смотрел только на Кривого Когтя, в своей неизбывной ненависти забыв о страхе перед смертью.
Один из палачей, дюжий малый, ломавший Аврасу руки, вдруг схватил его за ноги и дёрнул вниз со всей дури. Раздался громкий треск, и глаза Авраса закатились, рот раскрылся в последнем немом крике, а голова запрокинулась назад. У него была сломана шея.
Тальнар медленно поднялся на ноги.
Аврас висел, чуть покачиваясь. Пальцы на его руках дёрнулись, будто хватая воздух, да так и остались — согнутые, скрюченные, как у Кривого Когтя. Из его побагровевшего лица мигом ушла вся жизнь, оно стало мёртвым, ужасным, незнакомым… Открытый рот темнел бесформенной дырой. Глаза глядели куда-то вверх. С ног что-то капало на землю.
Тальнара скрутило. Согнувшись напополам, он схватился за заболевший живот, закашлялся. Его вывернуло наизнанку, а потом ноги его подкосились, и он чуть было не упал лицом вниз в недавнее содержимое своего желудка, но тут кто-то схватил его.
Тонкие руки обвили шею, и перемежаемый всхлипами голос зашептал ему, обжигая щёку дыханием:
— Милый мой… Пойдём отсюда скорее… Пойдём, пойдём…
Не в силах вновь посмотреть на Авраса, Тальнар повернулся к Заячьей Губе. Обхватил её рукой за талию, уже округлившуюся, и позволил увести себя.
Собрание закончилось в полной неразберихе. Жители Донирета оставались в зале ещё долго после того, как Рэйварго перестал говорить, и не переставая спорили и обсуждали, что же им делать. Всё это время Рэйварго и Тьяррос стояли на сцене, не подходя, впрочем, к трибуне — они ждали решения граждан. Собственно, всем было ясно, что пора срочно готовиться к защите — и мэр отдал приказ немедленно лить серебряные пули. Рабочие с завода — а ими были большинство мужчин в городе — покинули зал, чтобы приступить к работе, дети и подростки побежали собирать серебро по домам и магазинам, и с каждой минутой шумящая толпа в зале театра редела. Рэйварго и Тьяррос ждали решения по одному вопросу — что делать с оборотнями, которые сейчас сидят в тюрьме Донирета. Временами Рэйварго ловил краем глаза сердитый и надменный взгляд мэра, но не обращал на него внимания — ему во что бы то ни стало нужно было вырвать своих друзей из тюрьмы. Наконец оставшиеся дониретцы, торопившиеся по домам, к семьям, вынесли свой вердикт: Веглао и Октая нужно оставить в тюрьме до завтрашнего утра.
Ноги Рэйварго дрожали, когда он спускался со сцены — ему хотелось верить, что это от усталости, а не от разочарования и страха. Он замечал, что многие дониретцы смущённо отворачиваются от него, когда он смотрит на них, а кое-кто глядит на него с сочувствием. Один даже предложил ему опереться на руку, когда он спускался со сцены — таким усталым Рэйварго ему показался. Юноша помотал головой и зашагал к выходу. Оставшиеся слушатели расступались перед ним. На полпути Рэйварго обернулся и сказал Тьярросу:
— Я приду в ратушу вечером, со своим пистолетом.
— Разумеется, — холодно ответил Тьяррос.
