«Не шарахайся, — убеждал меня здравый смысл. — Действовать следует, если в этом есть необходимость. А у тебя нет необходимости. Ибо нет смысла. Отдохни. Вспомни учение Дао. Суть недеяния — у-вэй. Выдели необходимую сердцевину деятельности и мозгуй, как с нее начать. Не шарахайся».
Но я не могла не шарахаться. Я оттащила свою сумку к подоконнику (камера в углу, возможно, отдыхает, но зачем рисковать?). Самое время воспользоваться фотоаппаратом. Снять соитие двух бледных голубков мне не удалось, должно удаться другое. Если правильно домозгую и увернусь от шпиков. Плоская фотокамера размером с небольшой, блокнот (подарок на четверть века от редакции во главе с Плавским и врученный Лешкой Первомайцевым; он сразу полез лобызаться на радостях) продолжала мирно покоиться между газетой «Файнаншел таймс», купленной в Хитроу, и сибирскими ржаными сухариками по шесть рублей за горсточку. У этой фотокамеры масса достоинств (долговечность, скорострельность, встроенная вспышка), но мне в первую очередь импонировала ее компактность. И удобство, с которым она лежала в руке. Незаменимое устройство для промышленных шпионов и загнанных журналисток.
Уже вторые сутки в дообеденное время в замке проходит мертвый час. Уцелевшие отсыпаются после напряженной бессонной ночи. Прислуга занимается своими делами, Бригов — невидим и неслышим. Я убедилась в этом лишний раз. Когда я спустилась в вестибюль, дворецкий гремел на кухне обеденными причиндалами. Дверь в каморку шиншиллы была приоткрыта — в глубине пространства мелькало убогое платьишко с передником. Я по-шустрому просеменила к застекленным дверям на террасу и, проделав в них щелку, вывинтилась на свежий воздух. Под балюстрадой не осталось никаких кровяных следов. Еще ночью их смыло дождем. Ни одна примета не напоминала о бесславном падении Рустама. Опасливо покосившись наверх, я прошла под балюстрадой и остановилась, не выходя на террасу. Дождя не было. Сыпала мелкая изморось, недостойная считаться осадками. Я не видела выноса тел Рустама и Арсения, но первого покойника — Бурляка — дворецкий отволок на кладбище. Логично допустить, что все мертвецы собраны вместе. Еще логичнее допустить, что возле них не установлен круглосуточный пост с ружьем. И у меня есть все шансы получить «интервью».
В чем ирония судьбы, я уже догадалась. В стороне кладбища существовало только одно место, приспособленное для хранения мертвых тел. С подобной целью его и строили. Склеп. Тот самый, где я таращилась на обросший паутиной каменный гроб, а потом спустился Бурляк — с целью осмотра места своего будущего упокоения. Их могли, конечно, побросать и под дождем, но как-то не вязалось это с основательностью Бритова и манерной тщательностью дворецкого. А вдруг со спутника увидят? Но, тем не менее, дойдя до кладбища, я прошлась по всем могилам. Где и убедилась, что Фирма не позволяет в работе небрежности. Та же картина, что и ранее: засыпанные землей плиты, полустертые надписи, трава в трещинах и на дорожках. Из нового я обнаружила только полусмытые дождем следы ног, а между ними две параллельные борозды: как будто кого-то тащили под мышки, а ноги волочились по земле. Обрывались странные отметины у лестницы, сходящей в склеп.
Там и обнаружилось, что не все человеческое я в душе растеряла. Озноб продрал — от макушки до мизинцев на ногах. На особое вожделение я и не рассчитывала. Но я должна была сделать свое дело, причем быстро. Для чего — потом разберемся. Очевидно, нервы пощекотать. Нащупав в кармане фотокамеру, я спустилась к двери. Сегодня она была закрыта. Но открылась просто, никому не взбрело в голову обеспечить ее замком. Втянув воздух и задержав дыхание, холодея от предстоящей картины, я вошла в склеп. Хорошо, что там было прохладно.
Картина незабываемая. Ad patres — к праотцам... Особого пиетета к покойникам дворецкий не испытывал. Бросал как попало, без почестей, словно ненужный хлам, лишь бы с глаз долой. Запах еще не придержался, но к тому имелись все расположения. Сладковатые миазмы уже витали. Бурляк лежал в дальнем углу, лицом вверх. Самый ранний.
Жирный паук уже успел оплести его ухо паутиной. Теперь копошился в районе ноздрей, создавая впечатление, будто Бурляк пытается дышать, медленно приходит в себя. Арсений валялся по диагонали с подвернутым локтем. Когда дворецкий тащил его в склеп, шел сильный дождь. Вдобавок он, видимо, оступился, выронил тело — всю спину Арсения покрывал плотный слой подсохшей грязи. С Рустамом та же история — грязь залепила лицо, закупорила ноздри и превратила посмертную маску «багдадского вора» в грязевую. Ради экономии пространства дворецкий бросил его между теми двумя, и теперь получалось, что Рустам доминировал над мертвыми: лежал, положив руки на соседей, и единственным свободным от «маски» глазом, болезненно напрягшись, смотрел в потолок. Под саркофагом валялись вещи усопших. Три дорожные сумки. Модный адидасовский баул Арсения, вытянутый «банан» Рустама и какая-то невзрачная котомка Бурляка. Тридцать тысяч лежало в багаже — неужели не мог купить приличную сумку?..
