— Милая Мэри, где ты была? Я спала, мамочка. — Не своим голосом пищит женщина, стонущая на кровати; закрывает глаза, порывисто вонзает пальцы в простынь и улыбается. Я с отвращением гляжу на незнакомку. — Мэри любит подглядывать за сестрой. Она хочет быть своей сестрой. Она расчесывает локоны ее щеткой для волос. Она пробирается к ней в комнату, ложится на постель, гладит простынь, сжимает в пальцах и вспоминает то, что увидела ночью. Касается носом подушки, морщится от удовольствия и зависти, ведь мама ей никогда не позволит того, что позволяет сестре. Но маму легко обмануть, мама никогда не узнает, и никто не узнает твой маленький секрет, моя милая Мэри.
— Хватит! — Вспыляю я и подаюсь вперед. Женщина, только внешне похожая на мою тетю, переводит на меня взгляд и медленно наклоняет голову, изучает, а затем вдруг резко растопыривает пальцы и прокатывается ими по своей руке от локтя до запястья.
Я вскрикиваю от боли, пошатнувшись назад, и, приподняв руку, замечаю, как на ней в мгновение ока появляются толстые, кровавые полосы.
Тетя Норин издает нечеловеческий смех, сродни монстру, пришедшему из темноты.
— Сейчас будет немного больно! — Вопит она и внезапно вонзает когти прямо в глаза.
Я верещу так громко, что крик проносится по всему дому. Меня откидывает назад, и я ударяюсь спиной о дверь, схватившись ладонями за лицо. Боже, боже!
Дикая боль вспыхивает в моих глазах. Я дергаюсь из стороны в сторону, пытаясь изо всех сил смахнуть колющую резь, мотыляю головой так рьяно, что сводит шею! А я затем вдруг слышу грохот и чувствую невероятное облегчение.
Кожу вокруг век пощипывает, носильной боли я не испытываю. Открываю глаза, не решившись шелохнуться, и вижу, как Мэри стоит над сестрой, сжимая в пальцах шприц.
— Она уснула, — отрезает Мэри-Линетт; на меня она не смотрит. — Это снотворное, мы должны отнести ее в подвал, пока она не очнулась. Помоги мне.
Повинуюсь, будто у меня совсем нет воли. Отлипаю от стены и делаю все, что велит тетушка, пусть до сих пор ощущаю, как невидимые когти пытаются проколоть мне глаза.
Мы запираем Норин в подвале. За окном появляются первые утренние лучи.
Я сижу на кухне, когда ко мне подходит Мэри-Линетт. Она бросает на стол аптечку, устраивается рядом и стискивает зубы так сильно, что я слышу скрип. Мы молчим. Я даже не знаю, что сказать. Что правильно сказать. Наверно, молчание — единственный выход.
Тетя заботливо обрабатывает раны на моих руках, не поднимая взгляда. Но потом ей приходится приподнять подбородок, чтобы разобраться с кожей вокруг век, и мы нехотя в глаза друг другу смотрим, испытывая смешанные, необъяснимые чувства.
Мэри-Линетт сглатывает.
— То, что она сказала…
— Нет, подожди, — обрываю я, — не нужно.
— Послушай, — приказывает тетя, и я послушно прикусываю язык. — Я хочу сказать. Я должна объяснить, Ари, у меня нет выбора. Это мое проклятье.
Я киваю, а тетушка на выдохе облокачивается руками о стол. Она сплетает в замок пальцы и задумчиво прикрывает глаза, словно ей больно и неприятно. Я молчу.
— Помнишь, я тебе рассказывала, что часто убегала из дома? Я убегала не от мамы, я убегала от себя. Слишком многое напоминало о том, что я делала. А я…, я любила…, — она запинается, прикусив нижнюю губу, — любила подсматривать. Мне всегда казалось, что во мне нет ничего красивого, нет того, что цепляло бы людей. Нет того, что было в Норин. Я наблюдала, как она приводила незнакомцев, старшеклассников, через черный вход; она не рассказывала мне ничего, а я так хотела узнать. Мне было любопытно. Я прислушивалась, я не дышала, чтобы постигнуть то, что они постигали в соседней комнате. Впрочем, потом я видела, как Норин разбивала беднягам сердца, и я так злилась, Ари. — Мэри неожиданно передергивает плечами и раскрывает глаза. — Я так не понимала ее. У нее было все, но она никого из них не подпускала близко. Она получала удовольствие от того, что делала, как и я получала удовольствие от того, что делала я. И мы обе поплатились. Пожалуй, мне стало немного легче, когда Дьявол наградил ее проклятьем черной вдовы. Пожалуй, я была даже рада, ведь я думала, что она заслуживает! И потому мне бесконечно стыдно за свои мысли и за свои слова. Мне стыдно, и я знаю, что должна делать. — Мэри-Линетт настороженно в мои глаза смотрит, а я не знаю, что сказать. Просто продолжаю хранить молчание. — Когда я выросла, когда я впервые потеряла от любви голову, я перестала злиться. Перестала себя считать дефектным, ненужным куском семьи, где есть две великолепные дочери и я. Меня раньше проедала зависть: мудрая Реджина и прекрасная Норин. Какой была я? Какая я?
— Тетя Мэри…
