– Так вспомни еще про спор Сократа и Платона, – каркнул лебедь, не обращая внимания на доктора.
– Да иди ты, – легко отозвался баснописец, – не мешай. Так вот. Этот хрен увидел Леду, захотел с ней спариться и превратился в лебедя. Правда, я не совсем уверен, что елдак у лебедей хорошо подходит для этой цели. Впрочем… я рассказывал тебе первоначальный вариант басни «Лебедь, рак и щука»?
– При чем тут щука! – крикнул Галер. – Что было потом с Ледой?
– Она снесла яйцо, – отозвался лебедь с гордостью и даже еле слышно курлыкнул, как удовлетворенный голубь.
– Кому?
– Фу! – поморщился Крылов. – Она снесла яйцо, из которого родились Елена Прекрасная и Полидевк. Как говорят. Но…
– Только они! – быстро сказал лебедь.
Крылов поднял палец и молча указал на соседнюю статую.
– Полидевк мой, – проворчала птица. – А к Кастору я отношения не имею. Это случайность.
– О, какая случайность, – язвительно отозвался Крылов. – Какая случайность, что в этот же момент Леда родила от своего мужа другого ребенка – Кастора, как две капли воды похожего на его брата Полидевка.
– Случайность!
Галер зажал уши и заорал:
– Заткнитесь!
Через секунду он устало спросил:
– Что надо сделать, чтобы выйти?
Крылов вопросительно посмотрел на лебедя. Тот мрачно пожевал клювом.
– С одной стороны, здесь не сказать чтобы весело в одиночестве. С другой – вы за эти пять минут мне так уже надоели своим неуважением к моему божественному происхождению…
– Короче! – потребовал доктор.
Лебедь хмыкнул и ответил односложно:
– Яйцо.
– Яйцо?
Крылов закатил глаза.
– Слушай! Просто подойди к статуе, к которой ведут следы девчонки, и посмотри, с которого яйца стерта пыль!
– Вы имеете в виду…
– Именно.
Дом камергера
По широкой мраморной лестнице поднималась целая процессия. Впереди четыре дюжих лакея, одетые в ливреи с золотыми галунами, все в напудренных париках по моде времен Павла, несли большое кресло, обитое бордовым бархатом с серебряными лилиями на манер французских. В кресле восседала старуха. Ее жидкие седые волосы были тщательно уложены в полупрозрачную прическу, украшенную мелкими голубыми цветами – вероятно, искусственными. Лицо было густо напудрено, тонкие губы маленького рта плотно сжаты, как будто кто-то нарисовал на ее лице тире. Она смотрела немигающим взглядом вверх – прямо на Дубельта и Сагтынского. Позади кресла шли две дородные служанки с портшезами, в которых, вероятно, лежали вещи, необходимые при выездах бывшей камергерши.
– Анна Петровна Кутайсова, – тихо произнес Сагтынский.
Дубельт спустился на несколько ступеней и поклонился.
– Мадам Кутайсова, – сказал он, – позвольте представиться…
Камергерша подняла руку. Лакеи остановились на средней площадке. Одна из служанок торопливо достала из портшеза поменьше большой слуховой рожок из пожелтевшей от времени слоновой кости. Старуха сунула его в ухо так резко, что, казалось, вот-вот проткнет голову насквозь. И спросила, обращаясь скорее к лакеям:
– Что он говорит?
– Послушайте, мадам, – крикнул Дубельт так, чтобы Кутайсова его расслышала, – меня зовут Леонтий Васильевич. Я из Канцелярии Его императорского величества.
Старуха перевела на него глаза.
– И что вам нужно, сударь мой?
Дубельт указал на кладовку.
– Вы знаете, что означают эти буквы – Н и О?
– А! – камергерша махнула иссушенной рукой в кружевах. – Глупости!
– Нет, не глупости, – возразил Дубельт. – Я хочу открыть и посмотреть, что внутри.
Старуха подозвала к себе жестом одну из служанок.
– Что там внутри?
– Швабры, ведра и тряпки, ваша светлость, – ответила та. – Корней Потапыч хранит, чтобы убираться.
Кутайсова пожала плечами и снова повернулась к Дубельту.
– Вам нужна швабра, молодой человек? – спросила она безо всякой заинтересованности.
– Я просто хочу открыть эту дверь.
Камергерша снова обратилась к служанке:
– Ты заметила, как он одет, милочка? Это просто ужас, что мои дворовые люди так одеваются. Верно, воруют у меня. Пусть берет швабру и вымоет лестницу, но потом я хочу, чтобы его выпороли и переодели в нормальное платье. Передай Корнею.
Она постучала рожком по поручню кресла, лакеи подняли его и потащили вверх. Дубельт с Сагтынским пропустили эту процессию. Потом Леонтий Васильевич попросил:
– Адам, сходи вниз, разыщи дворников и поднимись с ними сюда. И захвати свечей или лампу.
Не дожидаясь, пока Сагтынский вернется с подмогой, открыл дверь кладовки и заглянул внутрь. Кладовка действительно была заставлена метлами, швабрами, а на веревках сушились тряпки. Дубельт дождался, когда поднимется Сагтынский с дворниками, и велел весь хлам вынести наружу. Потом взял принесенную лампу и вошел внутрь.
– И что? – спросил Адам Александрович из-за его спины.
– Одну минуту, – задумчиво ответил Дубельт, изучая стены кладовки.
– Что вы ищете, барин? – послышался бас старшего дворника – с седой бородой и крупным носом, это был, вероятно, тот самый Корней Потапыч, который по приказу камергерши должен был выпороть Леонтия Васильевича.
– Вот что! – Дубельт поднял лампу повыше. К дальней стене был прибит дощатый щит с крючьями, на которых висели мотки веревки. – Снимите его.
