Мы обе оказались в ловушке, мама и я. В ее крохотной спальне на втором этаже старого дома в Хьюстоне. Снизу доносился громкий Лай собак. Они все-таки нас настигли. Спасаясь от фашистов, Габриела бежала из своей родной Италии, но ее преследовали всю дорогу до самого Южного Чикаго. Лай собак перешел в душераздирающий вой, заглушивший мамины вопли.
Было три часа ночи. Кто-то настойчиво звонил в дверь. Я села на кровати, дрожа, вся в холодном поту, таким реальным был этот кошмарный сон.
Дверной звонок не умолкал, и я невольно вспомнила свои детские годы, когда после телефонного звонка или звонка в дверь отец срочно отправлялся в полицейский участок. Мама и я не ложились, ждали его возвращения. Она ужасно боялась за него, хотя всячески это скрывала. Но я видела страх в ее темных глазах. Чтобы не выдать своей тревоги, она поила меня сладким детским кофе, смешав чайную ложку кофе с молоком и шоколадом, и без конца рассказывала мне народные итальянские сказки, заставлявшие мое сердце биться сильнее.
Я натянула свитер, шорты и, спотыкаясь, пошла вниз. Звон раздавался на все три этажа, как в колодце.
Внизу, за стеклянной дверью, стояла тетушка Элина и изо всех сил давила на звонок. На плечах ее болталась выцветшая накидка; она прижимала к стене большой полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала бледно-фиолетовая ночная сорочка.
Вообще-то я не верю ни в предчувствия, ни в телепатию, но тут я подумала, что недавний сон – обычный ночной кошмар моего детства – вызван мрачными флюидами, исходившими от тетушки и каким-то образом проникшими ко мне в спальню.
Тетушка Элина, младшая сестра отца, считалась в семье большой проблемой. «Она у нас выпивает, знаете ли», – с виноватым видом говаривала моя бабушка Варшавски, когда тетя Элина напивалась до бесчувствия на обеде в День благодарения. А сколько раз часа в два ночи отца будил какой-нибудь полицейский и со смущенным видом докладывал, что тетушку задержали на улице за приставание к мужчинам. Мама в таких случаях скорбно качала головой и говорила: «Ничего не поделаешь, такая уж она уродилась, и не надо ее осуждать». Меня сразу же отсылали спать.
Семь лет назад, после смерти бабушки, Питер, единственный оставшийся в живых брат отца, отдал тете Элине свою часть дома в Норвуд-парке [5] с условием, что больше она ни на что претендовать не будет. Тетушка, не раздумывая, подписала все документы. А через четыре года лишилась дома, – не сказав ни слова ни мне, ни Питеру, она купила акции какой-то «бурно развивающейся» компании. Никому не известная фирма испарилась в одну ночь, не исчезла только тетушка, и ей пришлось предстать перед судом, дом был конфискован за долги и продан с молотка.
После уплаты всех долгов у тетушки остались три тысячи. Вот на них да еще на пенсию она и жила в одной из дешевых гостиниц департамента социального обеспечения, на углу улиц Сермак и Индиана, и когда приходил пенсионный чек, кое-что себе позволяла, даже играла в очко. От многолетних возлияний лицо ее покрылось морщинами и глубокими складками, однако ноги все еще были на удивление хороши.
Увидев меня, она наконец-то сняла палец с кнопки звонка.
– Виктория, детка, ты великолепно выглядишь. – Она поцеловала меня, обдав кислым запахом пива.
– Какого черта, Элина, что тебе нужно?!
Тетка обиженно поджала губы.
– Ищу пристанища, детка. Я в полном отчаянии. Эти полицейские… Они хотели отправить меня в участок. Но я вовремя вспомнила о тебе, и они привезли меня сюда. Там был один… потрясающий молодой человек. А какая улыбка! Я рассказала ему о твоем отце, но он слишком молод… никогда не слышал о нем.
Я стиснула зубы.
– А что с твоей богадельней? Небось выгнали за то, что перетрахала там всех стариков?
– Вики, крошка, что за выражения! Такая очаровательная девушка!
– Заткни пасть, Элина! – бросила я в сердцах, но тут же спохватилась. – Я хотела сказать, прекрати болтать чепуху. Расскажи лучше, как ты оказалась на улице в три часа ночи.
– Но ты же не даешь мне слова вымолвить, детка. Там случился пожар. Наше пристанище, наш чудесный маленький дом сгорел дотла, один пепел остался.
В ее выцветших голубых глазах блеснули слезы и покатились по морщинистым щекам.
– Слава Богу, я еще не спала. Успела собрать кое-что из вещей и спуститься по пожарной лестнице. Другим даже это не удалось. Бедняга Марти Холман оставил там вставную челюсть. – Слезы ее высохли так же внезапно, как и появились. Она захихикала. – Поглядела бы ты на этого старикашку, Вики! Щеки ввалились, глаза выпучены. «Где мои зубы?» – вопит. Умора, да и только.
