– Такое оружие у многих есть. И полиция утверждает, что она была в Рамбуйе.
– Может, и так. В любом случае у нее хватило бы ума избавиться от улики.
Ночью мы с Еленой помирились. Точнее, отложили все недомолвки и претензии. Несмотря на следствие, на укравший Елену Париж, на все наши разлады и проблемы, этой ночью нам было хорошо.
К полудню Дерюжин, вырядившийся ради такого случая в полковничий мундир Первого армейского корпуса, бряцая орденами и медалями, привез нас в антикварный магазин князя Куракина.
Небольшое помещение на рю Берри было полно посетителей. Елена сразу встретила знакомых, а меня Дерюжин подвел к хозяину. Князь Куракин беседовал с владельцем картинной галереи Александром Александровичем Поповым. Попов, военный герой и кавалер орденов Святой Анны и Святого Станислава, поблескивал пенсне, разговаривал тихим голосом и выглядел чеховским интеллигентом, доказывая, как обманчива бывает внешность. Мы быстро обнаружили, что в 1916 году воевали вместе в районе Ковеля, и после этого Александр Александрович охотно представил меня группе немолодых, хорошо одетых мужчин в качестве своего боевого соратника.
Невысокий толстяк с подпертыми воротничком брылами был Жераром Серро, владельцем галереи «Стиль». Импозантный, статный господин с густой седой шевелюрой, опирающийся на серебряный набалдашник трости, аттестовался куратором Версаля Бернаром Годаром. Третий – полный лысеющий мужчина в пенсне – оказался нашим знаменитым соотечественником Александром Николаевичем Бенуа.
Я с волнением пожал руку иллюстратору Пушкина:
– «Медный всадник» и «Пиковая дама» для меня навсегда связаны с нарисованными вами образами, уважаемый Александр Николаевич.
Куратор Версаля Годар поддакнул мне:
– А я, месье Бенуа, страстный поклонник вашего альбома Версаля.
Бенуа указал на портрет черноволосой дамы:
– Господа, обратите внимание на портрет одной из красивейших женщин в истории России. Защищая ее честь, погиб на дуэли величайший русский поэт.
Смахивающий на бульдога Серро бросил на Наталью Николаевну равнодушный взгляд:
– Не в моем вкусе. Я, знаете ли, вопреки сегодняшней моде предпочитаю блондинок. Вон там стоит женщина, которая, на мой взгляд, гораздо более достойна титула красивейшей женщины России. – Он кивнул на кого-то за моей спиной.
Я оглянулся – конечно, там красовался мой одуванчик. Возле нее окопался Дерюжин. Надо отдать ему должное – несмотря на некоторую корпулентность, высокий, с расправленными плечами и в мундире, усатый боярин выглядел внушительно.
– Этот бесподобный шедевр принадлежит доктору Воронину, – пошутил Попов, кивая на меня. – Кстати, Жерар, вопрос по вашей части: шах Персии попросил доктора посодействовать ему в приобретении кровати, принадлежащей французскому монарху. Господа, позвольте, я одолжу месье Бенуа? Хочу похвастаться моим новым приобретением из собрания Долгоруких.
Серро напрягся, подобрался, подобно фокстерьеру, услышавшему трель охотничьего рожка. Попов и Бенуа отошли, а антиквары, наоборот, придвинулись ко мне, как школьные хулиганы к новичку с посылкой из дома. Месье Годар обратил на меня черепаший взгляд из-под тяжелых морщинистых век:
– Месье Ворони́н, так вы тот самый доктор, который так отчаянно боролся за жизнь нашего Ива-Рене?
Со слов медсестры Мартины Тома, газеты изобразили те безуспешные потуги в самом драматическом свете. Но не в моих интересах было преуменьшать свои заслуги перед коллегами покойного:
– Я сделал для него то, что был обязан.
Куратор Годар сокрушенно понурил патрицианскую голову:
– Какая потеря для страны! Никто не умел добывать редчайшие экспонаты так, как Люпон! Для него стулья, кушетки и табуретки, на которых когда-то восседали великие мира сего, материализовывались из воздуха.
Серро невозмутимо разглядывал Елену поверх моего плеча:
– Говорят, Ива-Рене ранили, когда он преследовал вашу жену? Выходит, снова красота прекрасной Елены послужила причиной трагедии?
– Это газетные кривотолки. Элен тут совершенно ни при чем. Я, как Пушкин, готов вызвать на дуэль каждого, чтобы восстановить доброе имя моей супруги.
Галерист выудил из внутренностей сюртука сигару.
– Извините за откровенность, но я понимаю Люпона. В сравнении с вашей женой Марго Креспен – сущая кикимора.
По сути, я был согласен, по форме оскорблен, однако не намеревался обсуждать достоинства моей жены с рыхлым галеристом, да еще с точки зрения покойного распутника.
– Не вижу причин сравнивать, месье. А вы хорошо знаете мадемуазель Креспен?
Продолжая разглядывать окружающих, он ответил:
– Марго – публичная… – Он почмокал гаваной, ухмыльнулся краем плотоядных губ. – Публичная фигура. Ее все знают.
