Елена бродила по галерее, рассматривая росписи Билибина. Дерюжин, преобразившийся из усталого опустившегося таксиста в неотразимого кавалергарда, сопровождал ее преданным чичероне. Время от времени она поднималась на цыпочки, он учтиво наклонялся к ней, она что-то вполголоса говорила ему. Судя по их частому смеху и довольным взглядам, оба прекрасно проводили время. На меня она не оглянулась ни разу. У галериста глаз наметан: Елена была самой прекрасной женщиной на выставке, а здесь много красивых женщин – и на картинах, и в зале.
К нам подошел мужчина с пестрым шейным платком и смоляной шевелюрой, на которой переливались блики электрического света люстры. Жерар Серро представил его:
– Эмиль Кремье, декоратор. Кстати, приятель Марго.
От Додиньи я знал, что похожий на попугая Кремье обставлял квартиры своих богатых клиентов находками Люпона из галереи Серро. Именно он продал стул маркизы де Ментенон арабскому шейху. Декоратор кивнул хищным носом:
– Да, мы с Марго оформили несколько апартаментов ее знакомых.
– Как она нынче? – поинтересовался Серро.
Кремье хохотнул:
– В тот вечер девочка, конечно, психанула. Звонила мне, жаловалась, что Люпон привел в ресторан «русскую персиянку».
Так. Значит, Кремье в тот вечер знал, где находится Люпон.
– Осторожно, Эмиль, – толстый палец Серро указал в моем направлении, – доктор Ворони́н – супруг «русской персиянки» и твердо намерен защищать ее честь на дуэли. Скажи лучше, кто, по-твоему, укокошил нашего Ива-Рене?
– Додиньи, конечно, – без колебаний заявил декоратор. – Не было человека, который бы ненавидел Ива-Рене так же, как Марсель. Год назад он пытался возбудить судебный иск против «Кресла», но дело с треском провалилось. Не нашлось ни единого эксперта, готового согласиться с его домыслами.
Серро пухлой ладошкой развеял дым:
– Додиньи – сумасшедший. И как все сумасшедшие, невероятно искренен и убедителен. Ему удалось уговорить одного моего клиента подать на меня в суд – якобы купленный у меня стул Марии-Антуанетты оказался подлогом. Кончилось дело тем, что истцу пришлось уплатить мне компенсацию.
– А кто был вашим экспертом? – поинтересовался я.
– Лучшие специалисты Франции, – Серро кивнул на Годара, – вот, куратор Версаля, глава отдела декоративных искусств Лувра Камилл Мийо и еще с полдюжины других опытнейших специалистов. Все до единого были согласны с нами, и никто – с Додиньи.
– Папаше Додиньи тот суд влетел в копеечку. А сам Марсель от злобы и бессилия едва не рехнулся, заявил, что мы все заодно.
Серро фыркнул:
– Рехнулся он задолго до этого.
Кивнув на заполненный посетителями магазин, я сказал:
– Похоже, антиквариат во Франции стоит по важности сразу после либерте, эгалите и фратерните.
Годар приосанился:
– Вы иностранец, вам простительно, что вы не подозреваете о значимости старинной мебели для Франции. Особенно того, что мы, французы, называем
Серро по-боевому выпятил пузо:
– О да! Люди готовы платить бешеные деньги за то, чтобы поместить собственную пятую точку в углубление, оставленное королевским задом!
К нам подошла Елена. Серро шаркнул ножкой, склонился над ее рукой:
– Аншанте, мадам. – И немедленно принялся рассыпать перед ней жемчуг своих познаний: – Я только что рассказывал вашему супругу, что в период Просвещения французская мебель совершила прыжок в вечность, превратившись из ремесла в искусство. Все эти резные обитые кресла, кушетки, столики и секретеры, все это рококо и неоклассика королевских дворцов и музеев представляют собой пик европейской культуры.
– А как же литература, музыка, статуи, картины?
Из уст любой другой женщины я воспринял бы реплику Елены как естественную попытку поддержать разговор, но старания моей жены соответствовать парижским знатокам вызвали у меня досаду. Эрудиты же одобрительно закивали, словно услышали неожиданное и тонкое наблюдение. Годар оттеснил Серро:
– Предметы мебели являются самыми осязаемыми, самыми вещественными и самыми используемыми шедеврами. Пожалуй, только картины Ватто, Шардена и Фрагонара могут соперничать с произведениями таких мастеров-краснодеревщиков, как Жан-Франсуа Эбен, Пьер Голль или Шарль Булль. Мебель обладает универсальным языком. Но в тысяча семьсот девяносто третьем – девяносто четвертом годах свершилось одно из ужаснейших преступлений революции…
– Большой террор Робеспьера? – предположил я.
Годар величественно отмахнулся:
– Начался двухлетний аукцион, на котором выставили на продажу все тщательно задокументированные сокровища Версаля. Большую часть этих бесценных раритетов скупили англичане для своих загородных домов.
– Британцы – нация торгашей, – заявил Серро с таким апломбом, словно сам раздаривал экспонаты своей галереи прохожим.
