– Мишони как-то едва не прикончил его. После очередного выпада Марселя столяр явился в «Полидор» и едва не снес помешанному полчерепа. К счастью, посетители и официанты в последний момент спасли: силой оттащили Дидье от верещавшего Марселя. – Я вспомнил ужас в глазах Додиньи, когда шел к нему по залу ресторана. – Но, кстати, однажды этот юродивый все-таки пригодился. Какой-то денежный мешок из Техаса рвался приобрести у меня изголовье кровати Жозефины де Богарне, а Национальный синдикат антикваров вознамерился объявить его национальным достоянием. Я был в отчаянии. – Он почмокал сигарой и снисходительно пояснил мне: – Синдикат ставит жуткие препоны продаже за границу предметов, объявленных патримуаном. Меня осенила гениальная мысль. Я пригласил Додиньи и поделился с ним кое-какими сомнениями. Чудак покружил вокруг изголовья и накатал синдикату такое заключение, что те от греха подальше отказались от идеи канонизации этого шедевра. Изголовье спокойно уплыло в Техас.
– С кем же бедняга будет сражаться, лишившись Люпона?
Годар ткнул тростью в воздух:
– С его наследием и со всеми нами! Завтра на аукционе в «Отеле Друо» выставляют найденный Люпоном стул. Уж будьте уверены, Додиньи постарается устроить скандал.
Кремье поправил свою шевелюру:
– Никто никогда не принимал этого психа всерьез. А в последнее время он вообще чудовищно опустился.
– Что вы имеете в виду?
– Ну… не знаю. Вечно какой-то помятый, нечесаный, в пуху. Такое впечатление, что он проводит ночи под мостами, а утром даже не умывается. И этот его неизменный сюртучок цвета детского поноса…
Я поинтересовался:
– А какие пуговицы были на его сюртуке?
– Пуговицы? – с отвращением сморщился Годар.
Кремье ухмыльнулся:
– У меня профессиональная память на детали. Большие такие, деревянные, резные, висели на чахлой груди Марселя, как медали на рубище. А почему вы спрашиваете?
– Просто чтобы обрадовать вас, сообщив, что Додиньи, видимо, остепенился – я видел его на днях в сером пиджаке с черными пуговицами.
Серро скривился:
– Не иначе как примирился с папашей. Другого объяснения я не нахожу.
– К тому же от следствия я знаю, что в тот вечер Додиньи был на премьере «Кошки» в театре Сары Бернар.
– Он мог появиться ненадолго, просто чтобы его заметили, а потом уйти. В тот вечер, кстати, многие ушли, когда увидели, что вместо Спесивцевой танцует какая-то дебютантка.
Я небрежно заметил:
– Показательно, что его допросили. Следовательно, подозрения на его счет имеются. Вот вас, господа, полиция спрашивала, где вы были в тот вечер?
Серро усмехнулся, отряхнул сатиновый лацкан от ссыпавшегося пепла, но, видимо, надежда продать шаху кровать пересилила, и он ответил на мой иносказательный вопрос:
– Меня-то с какой стати? Я чуть не до полуночи был в галерее – готовил каталог для нью-йоркской выставки.
Я вопросительно посмотрел на остальных. Болван Годар неохотно кивнул на Мийо:
– Мы с Камиллом весь вечер обсуждали возможность позаимствовать из Версаля пару экспонатов для временной экспозиции Лувра.
Мийо остался невозмутим, не подтвердив, но и не опровергнув слова коллеги. Попугай Кремье молчал, но, заметив, что все смотрят на него, фыркнул:
– Господа, помилосердствуйте, я не могу выдать вам все мои секреты! Но поверьте, – подмигнул он, – она прелестна.
Похоже, ни у одного не имелось достоверного алиби.
Серро бросил докуренную сигару на поднос проходящему официанту:
– Уверяю вас, стрелял помешанный Додиньи. И чем быстрее следствие это докажет, тем спокойнее станет всем, включая вашу жену. И шаху не придется отказываться от исторической кровати из-за маниакальных подозрений безумца. Кстати, доктор Ворони́н, пока вы ищете преступника среди истинных друзей покойного, вашу Елену умыкнул очередной Парис.
Я оглянулся – действительно, Елены и Дмитрия в галерее уже не было. Я распрощался со всеми и покинул эту стаю стервятников, питающихся мощами бурбоновских обстановок.
Этот спевшийся квартет экспертов не вызывал ни симпатии, ни доверия, больше всего они походили на шайку жуликов. Они поставляли друг другу клиентов, свидетельствовали в пользу друг друга в случае судебных исков, ничтоже сумняшеся уверили арабского принца, что нет ничего естественнее, чем тринадцать стульев в гарнитуре из двенадцати. Все они были тесно связаны с Люпоном: галерея Серро продавала его находки, модный декоратор всучал их невежественным нуворишам, куратор Версаля обогащал дворцовые экспозиции невиданными шедеврами. Лишь выгоду и суть Камилла Мийо, заведующего отделом декоративных искусств Лувра, было не так-то просто определить. Пожалуй, он был просто вуайером, «подглядывателем», таких в Париже немало. Только Мийо подсматривал не за темнокожим с двумя девицами, а за махинациями Пер-Лашеза.
Когда я вышел из галереи, на меня налетел потный и злой Додиньи:
– Наконец-то! Что вы там застряли?!
– Вы-то откуда тут взялись?
– Как откуда?! Жду вас, разумеется! Я тут чуть с ума не сошел! Сколько можно болтать с ними? Ну, убедились, что это спевшаяся шайка гнусных аферистов?
Я осторожно ответил:
