Сей же час с иной стороны к Дивею навстречу полетела вторая пляска. Не сияла она под лученьем солнечным, да и птиц нимало не напоминала, но, приглядевшись, увидал Хворостинин во главе новой стайки знаменитого испытанного бойца – мурзу Тягриберди ногайского на гнедом жеребце. Может, и не столь дивил взор конь ногайца, но скакал едва ли не резвее дивеевского аргамака.
– О, Теребердейка явился, старый знакомец… – пробормотал Лыков.
И ровно так же, дразнительно и дерзко, вертелись вслед за Тягриберди лучшие ратники, числом с десяток. Разве одоспешенных было среди них токмо двое – сам мурза да ближний к нему боец. Ногайцы в тяжком доспехе драться не любят, простор им дай, волю да размах.
«Ин ладно, накажем…»
За Лыковым, изготовившись на вылазку, стояла сотня всадников из городовых детей боярских да полсотни дворян московских.
– Эй! Москвитины! За мной пойдете. Прочие – за князь Михайлой! Разделитесь! – приказал Хворостинин. И, поворотясь к Лыкову, добавил:
– Разделимся. Я одного павлина пощиплю, ты – другого. Твой – Дивей-мурза.
– Да как догнать их? Кони у нас… не то чтоб худы… – досадливо поморщился Лыков.
– Не те у нас кони… Зато пищали справные.
Хворостинин вынул из ножен клинок, поцеловал перекрестье и мысленно промолвил: «Отпускаю погулять тебя, брат, на волюшке. Не подведи».
Те, кто стоял поближе, бросали на оружие князя недоуменные, большей частью, взгляды. Эка невидаль! К чему таковое понадобилось? А Бог весть! – причуда некая.
Но те немногие, кто понимал дело, смотрели с завистью.
Прямой, длинный, обоюдоострый клинок ничем не был сходен с саблею, а ныне все рубятся саблями, разве кто добудет у конника литовского корду либо тесак у ляха… Очень тяжелый – какую ж руку надо иметь, чтобы ворочать таковым в бою! Рукоять изогнута – для пущей силы удара. Но не в том главная его особость: выкован московскими умельцами добрыми из красного кызылбашского булата, и сетчатый узор бежит по темному, почти черному лезвию. Обыкновенную саблю, ежели ударить с умением, рассечет пополам! Поверх узора золотой насечкой искусно наведено: «Кресте, помози врага побеждати, мене защити, не даждь уязвляти».
Воистину непростое оружие, для особенной руки назначенное.
Между тем Хворостинин обратился к старикам-затинщикам:
– Сбить сих пташек золотопёрых сумеете?
– Да где за ними уследить-то? – с сомнением покачал головой Севастьян Большое Кузло. – Борзо скачут!
Прохор же смолчал.
– А я научу – как.
Оба затинщика повернулись к нему, у обоих в очах стояло сомнение.
– Их дело – не красоваться перед нами и не умы слабые своей конной пляскою смущать. Их дело – исполнить разведочную службу. И на то есть что у татар, что у ногайцев особный обычай. Глядите-ка: как бы ни сделали одиннадцать скачков, а двунадесятый скачок всегда прост, – становят коня, миг един смотрят, как у нас тут меж возами и пред возами гуляйгородними всё устроено, уязвимое место отыскивают. Считайте же! Бейте пред скачком двунадесятым: главный колоброд, что тамошний, что тутошний, остановится, здесь он вам и пожива… На вас уповаю, на искусство ваше, Прохор Семеныч, Севастьян Ермолаич!
Старики вскочили с мест своих, шапки сдернули да разом поклонились. Знать, по душе им пришлось: сам воевода почет оказал!
– Считайте же, покуда не убрались с поля жар-птички наши ярохвостые!
Затинщики вновь приникли к своим оружьям. А Хворостинин призвал к себе Лыкова и сказал ему с усмешкою:
– Ну что, князь Михайла, потешимся?
– Приказывай потеху-то развязать, руки зудят, веселия просят!
Зукнул выстрел. Бойница пред Севастьяновой пищалью окуталась дымом. Старик вглядывался, желая побыстрее узнать, попал ли, однако в белых густых клубах ничего различить не мог. Зато Лыков, стоявший наискосок от него, вострым глазом разобрал и крикнул:
– Есть! Конька подранили, слетел с него Дивейка!
– Возьми его! – заорал, раззадориваясь, Хворостинин.
Сейчас же глухо рявкнула и вторая пищаль.
Стрельцы сноровисто развели телеги со щитами перед конниками. Лыков со своей оравой ринул вниз, к подошве всхолмия.
– Бе-е-е-е-е-ей!
Тут и Хворостинин увидел: попал в цель Прохор Зубчанин! Сползает с коня вельможный ногаец.
– А ну, робята, Москва-а-а-а-а-а-а-а!
– Ма-асква-а-а-а-а!
Вторая лава с Дмитрием Ивановичем в челе неотвратимо покатилась вниз, на стайку ногайцев. Поле понеслось Хворостинину навстречу, ветер ударил в щеки и в чело, жаркая юность вселилась во все составы тела его.
Хмель боя шибанул в голову. Ярость разлилась горячей рекой по жилам. Хор-рошо! Весело! Весело! Любо!
Ногайцы загородили господина своего. Честные бойцы! Хворостинин врубился в их скоп, снес с коня одного, попятил другого. Покуда товарищи его секлись со вражескими бойцами, подскакал к телу Тягриберди.
«Мертв! Мертвее не бывает!»
Доспех мурзы оказался пробит с правого боку, свинец глубоко вошел в плоть и там остановился, увязнув близ сердца. Дмитрий Иванович наклонился и подобрал с травы ятаган убитого.
