Что‐то в этой статуе меня смущает, но я не могу понять что. Да и не очень‐то получается разглядеть: она позолоченная, а солнце как раз над нею, так что сияет эта дама, как лампочка.
Я отвожу взгляд, смаргиваю слезы и с удовольствием вижу знакомые и такие привычные торговые ряды. Миры, может, и разные, а вот рынки везде одинаковые. Здесь он пафосный такой – прилавки не просто деревянные, а каменные. Целые беседки в античном стиле! И люди вокруг не снуют туда-сюда, как у нас на Домодедовской, а степенно прогуливаются. Красота!
Хм… Глаза меня вряд ли обманывают, а значит, я здесь не одна такая беленькая: вон, женщины у ближайшего прилавка тоже светлокожие. Да, закутанные с ног до головы, но на таком солнцепеке это неудивительно. Я б тоже закуталась, если б было во что.
И не так уж с одеждой не угадала. Допустим, лен тут не носят, предпочитают шерсть. Но фасон похожий. На мне сейчас туника и широкие брюки. Здесь в моде юбки, однако, если я не стану делать широкий шаг, разницу вряд ли кто‐то заметит. А вот куртка будет бросаться в глаза. Еще бы – она вдобавок серебристая и блестит. Может, все из-за нее? Вдруг стража и мальчишка решили, что это какая‐нибудь чешуя?
Я стягиваю куртку, вешаю на локоть и старательно заправляю в ворот туники камень – мой билет домой.
Все, можно идти.
Для верности я опускаю взгляд и стараюсь спрятаться за волосами. Наверное, получается – никто не тыкает в меня пальцем, не падает на колени и от ужаса не дрожит. Голову, конечно, печет, но с этим я разберусь, как только пойму, что к чему. Первым делом надо узнать про деньги.
И тут меня чуть не сбивают с ног. Я машинально подхватываю закутанную в черное старуху и на мгновение забываю даже про жару, потому что приторный запах не то духов, не то… яда?.. не знаю, но от него меня чуть не выворачивает наизнанку.
– Простите, – слова даются мне с трудом, – с вами все в порядке?
Старуха слепо щурится, и я осторожно усаживаю ее на ближайшую каменную скамью. Оглядываюсь: неужели рядом никого из родственников? Такие слабые пожилые женщины не должны ходить на рынок одни.
И верно: к нам уже торопится юноша. Я привычно прячу взгляд и улыбаюсь старухе. Она тянется ко мне сухой, сморщенной рукой. Кожа на ней вся в пигментных пятнах, и я вдруг думаю, что смерть тоже где‐то неподалеку. Наверное, меня ведет от жары: в голову лезут странные мысли. Я отчего‐то уверена, что слабость старухи вызвана ядом. А отравитель непременно царь. О как! Вижу словно наяву: он, величественный, на коне; она, жалкая, у его ног. Вспышка золота… Бред какой!
Это наверняка жара на меня так действует.
– Матушка! – Тот юноша уже рядом, осторожно обнимает старуху, бормочет благодарность. Вот ему плевать, как я выгляжу.
Старуха цепляется за рукав моей куртки и все силится что‐то сказать. Я осторожно разжимаю тонкие, скрюченные пальцы и искренне желаю:
– Пусть у вас все будет хорошо.
Мне чудится, что старуху осеняет золотой свет. И смерть отворачивается, уходит. Мне же, наоборот, становится нечем дышать – правда, всего на мгновение. В ушах стучит кровь, пока я, пошатываясь, встаю и отхожу в тень, где с трудом прихожу в себя. Перегрелась, как пить дать. Попить, кстати, было бы неплохо. И поесть.
М-м-м, какая красивая булочка на прилавке слева! А пахнет так, что я сразу вспоминаю про обед, который был еще дома, а значит, до лестницы. Я же столько энергии на спуск потратила – неудивительно, что проголодалась.
А ткани тут какие – загляденье! От булочки я еще смогла отвернуться, но от отреза алого фетра с затейливым геометрическим узором – нет.
– Милая госпожа, пощупай, – улыбается мне продавец, крепкий мужчина в накидке с бахромой.
Я сразу чувствую в нем родственную душу: ткань нужно щупать, а не смотреть. Иногда даже нюхать. Воздать ей должное. А конкретно эту прелесть – поскорее приложить к руке. Мне идет, мой цвет.
Продавец тем временем продолжает, поигрывая золотой кисточкой своей накидки:
– Лучшая шерсть из Ниша, сами жрицы Матери-Земли ее ткали. Оцени, какая гладкость, какая мягкость! Ну точно девичьи пальчики, хе-хе! Моими тканями, госпожа, наслаждаются наложницы самого царя! И всего‐то за три шекеля!
Я мечтательно вздыхаю и невольно поправляю волосы – отвожу их со лба, чтобы лучше рассмотреть, что еще есть на этом замечательном прилавке у настоящего ценителя текстиля.
Торговец меняется в лице.
«Значит, дело не в куртке», – думаю я, отшатываясь. Неловко поворачиваюсь – и, конечно, на кого‐то налетаю.
– Простите…
И вдруг понимаю: куртка, висевшая на локте, исчезла. Потеряла? Когда? Нет, не могла, невозможно.
Вздрогнув, я ощупываю шею – камень тоже исчез! Мой билет домой пропал!
А-а-а!
Не знаю, каким чудом я успеваю заметить знакомый блеск – куртки, конечно. Камень тоже мерцал, но не так ярко, а серебристая ткань на солнце – точно зеркало. Мысленная цепочка «куртка – вор – камень» вспыхивает в голове, и я бросаюсь в погоню.
Хорошо, что надела кроссовки. А еще – что прилавки тут из камня, потому что я бы что‐нибудь покруче плетеных ваз на бегу сшибла. И ожерелий. И блюд с пряностями.
