Смятение полностью

Она так и не простила Майклу уничтоженного письма Хьюго, но по мере того, как текли недели в гостинице «Стэйшн», она успела убедиться, что он, Майкл, не имеет абсолютно никакого понятия, что это значило для нее, он, хотя и совершил этот ужасный поступок, вовсе не понимал, насколько тот был ужасен, что в какой-то мере часть вины с него снимало… и позволило ей понять, что ее возмущение неразумно. Но когда она поняла, что больше не увидит Хьюго никогда, что никогда уже не будет еще одного письма от него, тогда, замкнутая в своем горе, она разъярилась на Майкла, приписывая свершившееся зло его недостойному поступку. Открыто ничего этого она не выказывала: то была ее тайная жизнь, он же не рассказывал ей ничего – он не рассказал ей про Хьюго, яснее ясного, что он таки видел ту газету, пусть и не в день, когда та вышла. Ее уже тошнило от его попыток всячески оправдать Ци, и, когда однажды он принялся уверять ее, что сожалеет, что не рассказал ей про Хьюго, она оборвала его, заявив, что не желает никогда в жизни говорить с ним о Хьюго. И в Хаттон больше она тоже не поедет, прибавила Луиза. Он воспринял ее осуждение с поразительной кротостью, однако в постели продолжал вести себя так, словно все было по-прежнему.

Когда она узнала, что Хьюго мертв, после первых ужасных дней (когда Полли с Клэри обе были по-настоящему добры к ней, Полли вот в тот первый вечер проплакала едва ли не столько же, сколько и она сама), то вышла из этого бессердечной, словно бы в прямом смысле слова утратила свое сердце. От этого для нее одно казалось очень похожим на другое: она не в силах была оценить что-либо более значимое, чем занимательный вечер или флиртующие с ней мужчины. А потому, когда в один прекрасный день в ее доме появился получивший увольнительную Рори и ясно дал понять, как сильно он жаждал ее с самой их первой встречи после ее болезни, она без зазрения совести легла с ним в постель. Выяснилось к тому же, что если по-настоящему не заботиться ни о чем, кроме разве что легкого удовлетворения от того, что тебя обожают и тебе уделяют внимание, то ведешь себя лучше на постельной стороне жизни, как она выражалась. Рори же еще и тем привлекал, что ничего не знал про Хьюго, если вообще хоть что-то знал про нее. Еще он, похоже, не замечал, что она играет. Несколько месяцев она изображала из себя кого-то, у кого восхитительный роман с лихим, смелым молодым человеком, который, без сомнения, забавлял ее. Они не могли встречаться часто (и обычно встречи не были долгими), а потом, вскоре после ночи, проведенной ею в квартире его приятеля, она встретила в клубе Художественного театра девушку, которая спросила, верно ли то, что Луиза знакома с Рори Андерсоном.

– Я только потому спросила, что девушка, с кем мы вместе снимаем квартиру, без ума от него. Он берет ее с собой в Шотландию в отпуск. У меня такое ощущение, что он слегка бабник, а она – так серьезно. Вы как думаете?

Тем все и кончилось. Он ей даже не написал, но ей, если честно, было все равно. Тщеславие ее было покороблено, но по ощущению было трудно понять, чем ей следовало тщеславиться. «Даже любовника удержать не можешь», – сказала она себе насмешливым, искушенным тоном, каким с недавних пор вела внутренний диалог.

Утром ей сделали укол, и вскоре она ощутила чудесную беззаботность и еще больше безответственности. К тому времени, когда ее привезли в операционную и усадили в какое-то кресло с откидной спинкой, ее охватывало ощущение, словно она идет на вечеринку.

М-р Фаркер склонился над ней: низ лица у него был скрыт повязкой, зато взгляд его был полон веселого добродушия. Еще анестезия – она почувствовала, как ее уносит куда-то… едва могла различать лицо над собой, а потом было одно ужасное мгновение пронзительной опаленной боли… и потом ничего.

Когда она пришла в себя, то опять была в постели, а горло у нее болело так сильно, что ей очень захотелось вновь вернуться в беспамятство. Вечером навестить ее пришли Полли с Клэри, принесли «Дневник незначительного лица»[67] и гроздь винограда.

– Это прелестная книжица, которую можно читать, лежа на спине, – сказала Клэри. Они же и сообщили, что был подписан мир[68]. – Его подписал Эйзенхауэр. Должна сказать, что, по-моему, это должен был бы сделать мистер Черчилль, – сказала Клэри. – Короче, немцы сдались – безоговорочно.

– Ну, так ничего другого им и не оставалось, – заметила Полли. – И завтра будет празднование Победы. Народ на улицах ужасно веселится и радуется – словно у каждого день рождения.

– Бедная Луиза, тебе жутко не повезло оказаться в больнице.

Поскольку Луиза действительно не могла много говорить, девушки не задержались надолго, но пообещали прийти послезавтра.

– Ах да. Звонили некие люди по фамилии Хаммонд, хотели прийти навестить тебя, сказали, что придут завтра и надеются, что ты будешь достаточно здорова, чтобы повидаться с ними.