Сидеть и заниматься торговлей не ряхой, менжеваться за тридцать лет раз в сотый, они похожи на высоких злодеев из Киото, но им мешают лицедеи на скользящих ступенях, дрянные парения на борте номер четыре, что возит руководство проверок за машиной с мусором, оранжевой, сейчас раньше, но загружают до половины, смотря чем кормить, кислые мины встречали на пороге открытия в физике, а здесь просто трезвые в переборе шизика, он сам не хотел давать подчиненным уйти на борщ. Маневры с рожками на луже вина комары свили гнездо, маленькие забавные комарята, прытью снекивают с килограмм, точно на пне обожаемом ложные опята. Ставя на то, что ручка выше колеса, видя по три не без пяти и родив отмазалов на гряде, проповедник молился судьбе, что не позволила слиться с мирской неурядицей, не спиться, и не провести лучше годы во сне, словно вольный хлебороб-витязь или покойный короб русский.
Холеные руки гладили шею утром, венчали за всю Корею, где мнения и спорт национальный превосходят Фудзияму по обхвату по периметру, но зал тих и имеет место одно, что важнее предыдущих толкований, ранение души больно и темно в темя стучит любовью по лопастям тела, увлеченного ее болью, кровью, любимым делом занятого до занятного звонка изнутри, это ты, так смотри, что полет диктует, когда русский не идет, и вообще сердце изнуряюще внятно трубит о победе, а это меняют на попятный, кому не внятно объяснили, и хватит ли сил противостоять свершениями рассудочного красования, или свидание на пастели сменит знание в кровавой постели, не произнести до свидания, когда она хлопает фанерой, не знать четко, она и есть знание, хотя кошка ее смотрелась кротко и форточка позволяет высунуться и плевать, пока никто не видел, моргая на яркое солнце после требухи почему-то жаренной, отнестись к себе влюбленно, а к ней проверенно, что мы не люди на острие пик черных, а на хреновом блюде пришедшие глянуть на меру людей покойных, они без стыпца, им не спится, они ждут примеры, манеры светлячки чисто гудят и бабочки летают, кончая рысь и пожирая мясо новых рогатых, проповедник проклинал Врежа за плохие пистолеты и печать, пока календарь на столе слился в непроходной комнате с той, что не смогла подчас обрести судьбу другую.
Поднимаясь по лестнице винтовой к верху башни, Черский рассуждал, зачем он еще жив. Прошлые мечтания, хождение по сукам с отвращением напоминались через трещины нитроэмали. Вспоминал их рандеву на широком балконе, туман в ласках, не ровен час прибьют. Она не была идеалом и отталкивала в оценочном равновесии, гладя при том по лицу.
— Ты мой ангел! Светоч светозари, петушок на сладкой палочке. Давай мне сперва попробовать, что за человек внутри, затем мы пройдемся по сказочной стране, там удивительные люди вне обмана. Мой дьявол спит, не ведая, что творится.
Он взял ее грубо, целуя излом шеи. Она отдавалась, делясь впечатлениями. Взяв его за ствол, хотела кончить, но крест среди груди запретил.
Провела нежными пальцами по спине, ущипнув. Столь много неизбывной благодати в их страстном порыве, звездной пыли и изменившей направление кометы. Звон монет привел в себя, по улице проезжал ягуар. Гуляющие посмотрели вверх и приметили любовную парочку, не удосужившуюся прикрыться пляжным сомбреро. Сомнения обуздали чрезмерную амплитуду. Вызвав на себя любопытство прохожих, они вбили в отношения нечто железное.
Покинув приятный номер, шли по бескрайним улицам, ненавидя прошлое, когда прогулки завершались хулиганствующими актерами. Озлобившись на индифферентность лотерейщика, выиграли два счастливых билета, и обменявшись ими с человеческим поцелуем, направились в сторону реки, река светилась, била. Ниже левой груди горела ее рука от катарсиса ночи, пробирая до столба позвоночника. Было ясно, ни одного избирателя. Обуздав неконтролируемое желание затащить ее в гостеприимную подворотню и там соединиться, обратил взор на идущих мимо, уравновешенных, улыбающихся, несчастных людей. Смышленых туристов и раздетых туристок, пытающих совершенный асфальт.
Повернув вспять, двигались к гостинице, собирая уважение в сжатые ладони. Были выходные, а люди озабоченно выбирали роскошь отдыха. Примерно в полчаса менялся контраст красок, все становились лучше. Познакомились с душевной парой из Орегона, модель и актер. Он играл в лучших постановках альтернативного Бродвея вместе с первыми красавицами. Их любовь пронесла через десятилетия отпечаток юношеской чувственности и вседозволенности спортсмена-любителя. На вид им можно было дать пятьдесят на двоих. В Индианаполисе они дрались с полицией, с лозунгами против войны и коррупционной верхушки, подмявшей средний бизнес.
По сю пору, мужчина и женщина не забыли перекошенное ненавистью лицо жандарма, бившего молодого японца головой в венецианский столик. Остановиться и разорвать брачный контракт, соглашения с независимыми театрами и желтой прессой, заманившей ее на съемки в жанре ню.
