— Я буду только рад служить вам, sire! К тому же эти укрепления будет не слишком трудно разрушить. Они хороши, быть может, против татар или еще кого, но для противодействия массированному артиллерийскому огню, совершенно не годятся.
— Вы полагаете?
— Вне всякого сомнения!
— Отлично, значит, у вас будет одной заботой больше.
— Как это?
— А как вы думаете, кто займется улучшением этой крепости, как только мы ее возьмем?
— Черт возьми!
— Привыкайте, Рутгер, в России так уж заведено: — кто везет, того и грузят!
— Ну, этим вы меня не напугаете, тем более что в Голландии точно так же.
Закончив разговор сВан Дейком, я повернулся к своей свите и застал ее в не слишком приглядном виде. Сразу стало понятно, кто имеет боевой опыт, а кто — нет. Если первые догадались закрыть уши и открыть рот, чтобы спасти свои барабанные перепонки, то вторые, совершенно оглушенные, кривили страдальческие лица. Проделавший со мной весь поход Миша Романов был из первых, а вот прочие рынды в основном относились ко вторым. К тому же многие из них с перепугу попадали наземь, перепачкав богатые черные кафтаны с серебряными орлами на груди.
С этого дня канонада не прекращалась ни днем, ни ночью, с тем, чтобы не давать осажденным исправлять разрушения. К концу второго дня обстрела над городом появился белый флаг. Обстрел тут же прекратили и послали гонца уведомить меня о данном обстоятельстве. Впрочем, подивившись наступившей тишине, я сам вскочил в седло и вскоре был на батарее.
На сей раз, парламентер был только один — ксендз Калиновский. Вид у него был уже не столь надменный, но гордости и фанатичного блеска в глазах меньше не стало. Вообще поляки интересные люди. Когда дела у них идут хорошо, они, иной раз, бывают просто отвратительны своим шляхетным гонором и невообразимым чванством. Но в годину трудностей те же самые люди, случается, проявляют просто римское величие духа и истинное самопожертвование.
— Добрый вечер, падре, — поприветствовал я его на латыни, — что привело вас, на сей раз?
— Это вы? — удивленно спросил он, как видно, не узнав меня сразу в рейтарских доспехах.
— Как видите, святой отец. Вы пришли сообщить мне о капитуляции? Если нет, то вы только зря утруждали свои ноги.
— Нет, ваше королевское высочество, мы не сдадимся.
— Тогда нам не о чем разговаривать. Удивляюсь только, зачем Глебович вас послал.
— Нет, воевода не давал мне поручений, я сам упросил его послать меня к вам.
— Зачем же?
— В городе помимо шляхтичей и жолнежей, чье ремесло война, находится немало женщин и детей. Я прошу, во имя человеколюбия, разрешить им свободный выход за стены.
— Хм, а отчего вы, святой отец, не побеспокоились об их жизнях в прошлую нашу встречу?
В ответ на мой вопрос, Калиновский только воздел руки к небу, дескать, на все воля небес.
— Молчите? Так я вам скажу, в прошлый раз вы были уверены в своей неуязвимости и преисполнились гордыни. Теперь же, когда мои пушки со всей ясностью показали вам хрупкость вашего бытия, вы вспомнили о человеколюбии и милосердии. Позвольте вас спросить, падре, а сами вы часто проявляли эти качества?
— Кто вы такой, чтобы судить меня?
— Можете считать, что я меч в руках господа!
Услышав мои слова, Калиновский вскинул голову и хотел что-то сказать, но сдержался и, помолчав еще некоторое время, буквально по слогам выдавил из себя:
— Вы выпустите женщин и детей?
— Их много? — немного смягчился я, глядя на его смирение.
— О, всего несколько пани с детьми и прислугой, — оживился ксендз, — право, победа над беззащитными женщинами, не добавит славы вашим знаменам.
До сих пор, разговаривая с бенедиктинцем, я не подозревал, что священник печется лишь о сохранности жизней католиков. Тем горше было мое разочарование.
— Святой отец, общаясь с вами, я узнал о милосердии и всепрощении, даже больше чем из притчи о добром самаритянине. Передайте Глебовичу, что я выпущу ваши семьи только вместе с гарнизоном. Я последний раз предлагаю сдать Смоленск и уйти с честью. Кстати, это единственный способ сохранить ваши семьи. Все пространство отсюда до Орши заполнено отрядами татар, рыскающих в поисках добычи. Идти без должной охраны сущее самоубийство.
— Боюсь на это, Глебович с Мелешко не смогут пойти…
— Мелешко?
— Смоленский каштелян.
— Понятно…. Все же сообщите Глебовичу и Мелешко о моем предложении. Если же они не прислушаются к голосу разума, все, что я могу вам предложить, это собрать ваших подопечных во время штурма в соборе. В отличие от католиков мои солдаты иногда помнят о неприкосновенности церквей.
— Вы шутите?
— Нисколько. К тому же я буду там и смогу вмешаться в случае необходимости.
Выслушав меня, Калиновский горестно покачал головой, и собрался было уходить, однако в последний момент обернулся и, помявшись, проговорил:
— Позволено ли мне будет задать вам еще один вопрос, ваше высочество?
— Спрашивайте, падре.
— Мы не могли видеться раньше? Понимаете, у меня такое чувство, что мы прежде встречались, а я никак не могу вспомнить где.
— Может быть, в Риме?
— Вы бывали в городе святого Петра?
