Сначала всего несколько человек, а затем и все остальные наемники двинулись за мной. Взойдя на вал, я подобрал глефу у убитого и двинулся вперед. Изрядно прореженные картечью поляки попытались сомкнуться, чтобы отбросить нас, но через ров уже перебирались мекленбуржцы и вскоре мы начали теснить отчаянно сопротивлявшегося противника. Вокруг меня творилась настоящая вакханалия, со всех сторон сыпались удары, на которые я остервенело отвечал своим оружием. Гремели выстрелы, звенели клинки, жалобно стонали умирающие и отчаянно сквернословили еще живые. В какой-то момент, моя глефа с треском сломалась, но пока я доставал шпагу меня со всех сторон окружили мекленбургские мушкетеры.
— Я смотрю, коронация не изменила ваших привычек, мой кайзер, — прокричал мне неизвестно откуда взявшийся Клюге, — вы снова влезли в самую гущу схватки?
— Что поделаешь, старый разбойник, — отвечал я ему, тяжело дыша, — все приходится делать самому! Даже такое нехитрое дело как штурм и то без меня не справились.
— И все же поберегите себя, ваше величество, отчаянных храбрецов я видел много, а вот хороших нанимателей, увы — нет! Учтите, я слишком стар, чтобы искать новое место, так что позвольте нам закончить эту работу.
— Клюге, вы слишком много болтаете, вон видите, там эти чертовы шляхтичи еще сопротивляются? Сбейте их немедленно, а то этот проклятый штурм никогда не кончится.
— С удовольствием, мой кайзер, — проговорил майор и отдал приказ.
Через минуту все было кончено и укрепление осталось за нами. Немногие уцелевшие защитники отступили к собору, где Глебович держал свой последний резерв. Так и не успевшие спешиться гусары готовились дать свой последний бой, на кривых улочках Смоленска.
— Эй, солдаты, — крикнул я мушкетерам, — где здесь был мой рында, вы его не видели?
— Здесь я, государь, — хрипло пробормотал, подошедший сзади Романов, — чего со мной сделается?
Я с удивлением оглядел своего неказистого телохранителя. Шлем-мисюрка немного сбит набок. Лицо и доспехи перемазаны грязью, а на сабле определенно кровь. Похоже, Мишка сражался всерьез.
В других местах бой проходил с переменным успехом. Стрельцы Пушкарева, хотя и с трудом ворвались на польские укрепления, наскоро возведенные на месте пролома, и ждали подмоги, чтобы продолжить наступление. Казаков на Шейновом валу, хотя и с трудом, но отбили. И в этот момент в Смоленск, сквозь открытые Михальским ворота, ворвалась его хоругвь под командованием Панина. Скачущие, с дикими криками и свистом по улицам ратники, со всей отчетливостью показали осажденным, что сегодняшний бой проигран. Хотя гусары стремительной атакой отогнали легких всадников Корнилия, но в открытые ворота уже входили рейтары Вельяминова. Гусарская хоругвь еще несколько раз атаковала, но всем было понятно, что это уже агония. Мекленбуржцы, стрельцы и рейтары все плотнее стягивали кольцо у собора, вокруг которого группировались уцелевшие.
— Государь, садись на коня! — прокричал мне прорвавшийся наконец ко мне Михальский.
— Благодарствую, — усмехнулся я, вскакивая в седло трофейного жеребца, — ты как здесь оказался?
— Да бывал я здесь раньше, — скупо улыбнулся литвин, — дорогу знаю.
— Раз знаешь — хорошо! Помнишь где Храповицкий жил? Пошли туда людей, чтобы охранять, если потребуется…
— Уже, — перебил меня бывший лисовчик.
— Ну что я могу сказать? Молодец! Кстати, для Мишки коня найдете?
— За него пусть приятель переживает, — проговорил Корнилий, показывая на Панина.
Поляки еще несколько раз пытались атаковать, но стрельцы и мушкетеры всякий раз встречали их залпами и те, оставляя павших товарищей на улочках Смоленска, откатывались.
— Сдавайся, Глебович! — Закричал я, увидев богато снаряженного пана, командовавшего остальными, — сдавайся или эта кровь будет на твоей совести!
— Вы и так обещали нас перебить! — огрызнулся тот.
— Обещать не значит жениться, — парировал я его, — крови пролилось уже довольно, проявите, наконец, благоразумие!
— Вы сохраните жизнь нашим людям? — спросил бьющийся рядом с воеводой шляхтич.
— Святая пятница! А я чем занимаюсь, если не спасением ваших, трижды никчемных, жизней? Если хотите чтобы я удержал своих людей — бросайте оружие без всяких условий!
Шляхтич переглянулся с воеводой и сделал шаг в мою сторону. Десяток стволов был немедля направлен в его грудь, но тот с поклоном протянул в мою сторону саблю.
— Я смоленский каштелян, Иван Мелешко, — представился он, — и я сдаюсь.
Следом свою саблю протянул Глебович, а за ними и остальные защитники стали сдаваться на милость победителя. Кое-где еще продолжались яростные схватки, но большинство поляков и литвин не стали искушать судьбу. Пленных тут же разоружали и выводили из крепости, а я направился к Успенскому собору, где по моим прикидкам должны были находиться ксендз Калиновский и опекаемые им женщины и дети.
