— А это от того, государь, что ты ему после первого раза не велел язык вместе с головою укоротить, — вступил в разговор Вельяминов, — он и осмелел от безнаказанности.
— Голову, говоришь, — задумчиво протянул я, — голову укоротить дело не хитрое. Правда, если самому это приказать, то со всеми Лыковыми вражда будет лютая. А если его в Москву послать на суд, то бояре его оправдают, так ведь? Скажут, молод, глуп или еще чего. И вместо правосудия, окажется что бояре верх над царем возьмут!
— Но ведь и спускать нельзя, государь! За ним ведь уже и повторять начали.
— Повторять, говоришь, начали, это хорошо, а что и видоки* есть?
— Чего же хорошего, батюшка, а видоки есть, как не быть.
— Потом узнаешь.
— Кароль, а ты что скажешь?
— Оскорбление величества есть смертный грех. Впрочем, в немецких полках если и говорят о ваших связях с женщинами, то в превосходных тонах. Особенно в мекленбургском полку, где некоторые помнят еще вашего благородного родителя — герцога Сигизмунда Августа.
— Ну, до папаши мне, слава богу, далеко! — Засмеялся я, — а что, про Корнилия ничего не слыхать?
— Нет, как в воду канул.
— Ладно, пока время терпит. Как придет, сразу отправимся в Новгород, а пока слушайте сюда.
---------
*Видоки — свидетели.
Следующее утро в русском войске началось с переполоха. Сказывали что ночью царские слуги схватили несколько ратников во многих полках и потащили на съезжую. Сначала говорили о нескольких стрельцах из новоприборного полка и казаках из тех что воровали прежде с Заруцким. К обеду молва довела их количество до пары сотен, прибавив к тому же десяток боярских детей и московских дворян. Ратники, мучаясь неизвестностью ходили злые и опасливо косились на стремянных стрельцов и немецких наемников. Наконец, к вечеру с каждого полка были вызваны по жребию не менее как по два десятка человек для какой-то государевой надобности. Те, на кого указал выбор тихонько крестились, те же кого сия чаша миновала смотрели на своих товарищей как на покойников. Собравшись на бывшем архиепископском дворе, ратники мрачно смотрели на стоящих ровными рядами мекленбургских мушкетер и угрюмо молчали. Наконец, послышался шум и к собравшимся вышел царь в сопровождении рынд, одетых в черные кафтаны с золотым орлом на груди. Присев на вынесенный для него походный трон, государь милостиво кивнул повалившимся на колени собравшимся и велел продолжать. Раздался бой в тулумбасы* и под конвоем стремянных стрельцов вывели задержанных. Было их всего менее десятка, однако поначалу внимание на это не обратили. На всех схваченных были видны следы побоев, но в основном, выглядели они куда лучше, чем можно было ожидать. Наконец вперед вышел царский дьяк и стал гнусавым голосом зачитывать приговор:
— В царствование многомилостивого государя и Великого князя Ивана Федоровича царя Московского и Всея Руси и прочая, и прочая, некие злонамеренные люди, забыв честь, совесть и христианские добродетели, возводили хулу на своего государя обвиняя его в том, что он веру православную отринул и хочет Русь в латинство ввести!
— Услышав обвинения, собравшиеся ахнули и подвинулись ближе.
— Боярский сын Ивашка Строгов, — начал выкрикивать дьяк обвиняемых, — признаешь ли ты, собачий сын, что на государя хулу возводил?
— Да, — низко склонил окровавленную голову вызванный.
— Стрелец Истомка Рыжов, — винишься ли ты в том, что вел воровские речи?
— Помилуй, государь, — забился тот в руках стражей, — бес попутал, помилуй!
— Казак Фадюшка Непивайло…
— Поклеп! — заорал тот благим матом, — не говорил я ничего!
Так постепенно дьяк огласил вины всех задержанных. Большинство в своих деяниях раскаялось и созналось, но трое продолжали упорствовать, а дьяк закончил чтение.
— Поелику, сии воры в своих злодеяниях изобличены, то за вины следует их примерно наказать. Для чего оных злоумышленников надлежит наказать батогами, усекновением языка и лишением головы!
Собравшиеся снова ахнули и продолжили жадно слушать, а дьяк, закончив чтение, свернул грамоту, поцеловал печать и поклонился в сторону трона. Дождавшись кивка государя, он распрямился и достал вторую грамоту.
— Великий государь, царь и великий князь Иван Федорович и прочая, и прочая, в неизреченной своей милости, ради христианского милосердия, прощает виновным в злоумышлении на него и не велит подвергать их смертной казни! Однако, видеть их на своей службе не желает и велит, побив кнутом, заковать в железа и сослать в сибирские городки на вечное поселение!
-------
*Тулумбас — род барабана.
Приговоренные, мысленно уже попрощавшиеся с жизнью, задышали свободнее. А дьяк продолжал:
— Государев стольник князь Василий Лыков! — Выкрикнул он в притихшую толпу.
Стоявший до сих пор с постным выражением на лице рында недоуменно встрепенулся. Все в войске знали этого богатого и знатного молодца, ведущего себя подчеркнуто независимо в соответствии с высоким родом и заслугами его предков, и теперь внимательно смотрели на него.
— За верную службу государь жалует тебя шубой со своего плеча, золотой чашей и тридцатью рублями денег сверх жалования!
