Выйдя из собора, я велел седлать лошадей, пора было возвращаться в Москву. На этот раз ехали не торопясь. Впереди опять шли татары, но сам царевич Арслан ехал вместе со мной. Заруцкого и Марину везли следом, его в клетке, а ее с сыном на санях в окружении стрельцов. Вообще саней было много, на одних везли отбитое у воров добро, на прочих взятые с собой припасы. На ночь окружали этими санями лагерь и расставляли шатры. Проезжая знакомую деревню, Анисим с Никитой вздумали было повернуть, но я сделал страшное лицо и показал им плеть. Вельяминов смутился, а стрелецкий полуголова как ни в чем ни бывало завел разговор.
— Эх, государь, что же за жизнь пошла такая не радостная!
— Чего это ты так?
— Ну, как же, я то думал, хоть у воров на свадьбе погуляем, а они видишь как, венчаны уже.
— Нашел беду, — усмехнулся я в ответ, — что сильно хочешь на свадьбе погулять?
— А чего, дело хорошее!
— И то верно, а где Корнилий?
— Здесь я государь, — поровнял со мной коня Михальский.
— Вот что друг ситный, ты когда свадьбу играть будешь?
— Какую свадьбу?
— Нет, вы посмотрите на него! Я ему девицу у дворян Шерстовых просватал, а он в отказ?
— А ведь и верно, — засмеялся Вельяминов, — я тоже на том сговоре был. Неужто передумал Корней?
— Да нет, — смутился бывший лисовчик, — только за службой все недосуг. Да и у меня ни кола, ни двора, куда жену вести?
— Ну, это дело поправимое. Вон пока мы под Устюжну да под Вологду с Никитой ходили, Анисим с Климом целый острог поставили, а тут делов-то, терем! Все решено, как воротимся в Москву, первым делом поставим тебе терем, да играем свадьбу. Не спорь с царем!
Москва встретила нас колокольным звоном и радостными толпами встречающих. Наверное, все столицы таковы — любят победителей, а мы вернулись с победой. По моему указу на всех углах глашатаи кричали о том, что называвшая себя царицей Маринка на самом деле обвенчана с казачьим атаманом и прижила своего сына в блуде с ним. Узнав об этом пикантном моменте, бояре пришли в ярость и потребовали лютой казни для самозванки с сыном и Заруцкого. Однако я этому воспротивился.
— Бояре и вы представители земли русской! — Заявил я собору, — вы выбрали меня на царство это верно. Но верно так же и то, что я веду свой род от старшего сына Рюрика, и потому никто более меня прав быть государем всея Руси не имеет. Нет мне дела до того от кого она прижила своего сына, ибо я государь по праву рождения! Посему велю обойтись с Мариной и ее отродьем милостиво. Саму ее, за то что посмела называться русской царицей, будучи казачьей женкой держать в темнице. Коли покается в грехе своем и примет православие, то быть ей по великой моей милости в монастыре. А я сам в тот монастырь вклад сделаю с тем, чтобы содержали ее там достойно. Не захочет, что же пусть свой грех сама в темнице отмаливает. Сына же ее Ивашку Заруцкого по прозванию Воренок отдать в монастырь, где он отмолить сможет вины родителей своих. Отца сего воренка атамана Заруцкого облыжно именующего себя боярином за многия его вины, воровство и разбой велю предать казни.
— Прости государь, что перечу тебе, — заговорил в ответ Мстиславский, но если не казнить сейчас воренка прилюдно, то смуты не миновать. Будут и дальше появляться самозванцы и вносить разлад в христианские души. Кроме того все мы были свидетелями что оная самозванка марина имела злодейский умысел отравить тебя. А таковое дело никак спустить не возможно!
— Я тебе больше скажу князь Федор. Даже если мы его казним, самозванцев нам не избежать. Сам ведь знаешь что истинный царевич Дмитрий еще в детстве погиб. Однако покойника мало того что ухитрились царем выбрать, так еще и снова убили. После чего Марина не постеснялась от дважды покойного сына родить. А потому мы сей казнью только грех лишний на душу возьмем, а пользы не будет никакой. Что же до яда, то доподлинно известно, что яд сей латинские монахи, бывшие при Марине, изготовили и грамоту тайно отравили. Она же обо всем этом не ведала по своей бабьей глупой природе, а сын ее и вовсе к тому причастен быть не может по малолетству.
Мстиславский и прочие бояре выслушали меня со всем вниманием и, порадовавшись про себя, что я не сказал прямо, что и выбирали и убивали покойника именно они, согласились со всеми моими доводами. Единственно в чем они уперлись это в определении казни Заруцкому. Как не возражал я против сажания на кол, именно это пришлось испытать атаману. Впрочем я приказал О'Конору дать ему яду.
На другой день в грановитой палате кремля состоялся первый в мое царствование торжественный прием иноземных послов. Как выяснилось помимо шведского посланника Георга Брюно, прибыл еще и гонец от короля Речи Посполитой Сигизмунда. Гонец, конечно не посол, но почему бы и нет?
