— Не знаю государь, но полагаю, так дело было. Иезуитам что при Маринке были велели надоумить ее на письмо сие, а для чего им никто не объяснял ибо не зачем. А уж о яде они сами могли додумать, или и вовсе послание тут в Москве отравили.
— Отчего ты так думаешь?
— Да толмач меня сегодня на мысль навел. Вся Европа, чтобы ей пусто было, переписку между государями на латыни ведет. Так мыслимое ли дело чтобы в посольском приказе не нашлось дьяка хорошо разумеющего ее? Но вот, поди же ты, случилось, а в соборе давеча как Маринкино письмо пришло так и вовсе не нашлось. А то, что ты многие языки превзошел, государь, то многим ведомо. Ой государь, не во гнев будь сказано, но худо тебя охраняют, уж и непонятно куда твои фон Гершов с Казимиром смотрят.
— Но-но-но, ты Клим Патрикеевич, говори, да не заговаривайся! Мы за государя жизни не пожалеем, если придется. А Казимира теперь Корнилием кличут!
— Да хоть Навуходоносором! Ты сам Никита Иванович посуди, сколь раз государь наш еще герцогом будучи по над краем прошел? А ведь божье долготерпение не вечно, так может и мы об сем задумаемся!
— Ладно, уймитесь! — Прервал я своих ближников, — давайте лучше думать чем отвечать будем.
— А чего тут думать, — воскликнул Вельяминов, — собирать войско да в поход!
— А не того ли король Сигизмунд от нас ждет? — отозвался Рюмин, — может только мы из Москвы, а нас пан Лисовский поджидает?
— Может быть, может быть, а что царевич Арслан с мурзами своими здесь еще?
— Да где же ему быть? — удивился кравчий, — его же обнадежили тем, что касимовский стол свободен, вот он караулит его точно лис курятник.
— Тогда так, пусть его люди Москву со всех сторон широкой дугой обойдут, а особливо на смоленской дороге поищут. Если ляхи какую каверзу затеяли, то где-нибудь да прячутся. Кстати, а что там с пушками?
— Пушкарев давеча докладывал что первые четыре штуки готовы.
— Испытывали?
— Нет, государь, тебя ждали.
— Ну что же завтра и проверим, распорядись чтобы поутру все готово было.
Мое утро, как всегда в Москве, началось с молебна в соборе вместе со всей думой и клиром. Отдав богу богово, я озадачил думу и собор очередной проблемой и усвистел за город к пушкарской слободе для испытания пушек. Надо сказать, проблема боярам и «лучшим людям всея земли» досталась тяжелой. С самым постным лицом я посетовал на оскудение веры в людях и в отсутствии в связи с этим божьего заступничества. Поначалу моя речь не вызвала в присутствующих никакого беспокойства. Дело в том, что все речи согласно протокола начинаются либо словами об оскудении веры, либо с краткого экскурса во времена Владимира Святого. Но затем я свернул к тому, что господу было бы явно более угодно, если бы православные службы справлял не местоблюститель, а патриарх.
— Так в плену патриарх, — насторожился боярин Шереметьев.
— Это давно ли митрополит Ростовский патриархом стал? — усмехнулся Мстиславский.
Вопрос был с подвохом, патриархом Филарета провозгласил тушинский вор, когда был еще жив прошлый патриарх Гермоген. Но Федора Ивановича (полного тезку Мстиславского) так просто было не смутить.
— Покойный патриарх Гермоген, упокой господи его душу, на митрополита Филарета никакой хулы и опалы не возложил за его тушинское пленение.
— Вот что бояре и вы лучшие люди, поелику когда патриарха Гермогена злым обычаем уморили гладом поляки митрополит Флиларет был в плену, то патриарха у нас нет. Ибо нельзя того допустить, чтобы католики нам патриархов устанавливали. Так что велю вам обдумать, стоит ли устроить выборы патриарха сейчас, или же обойтись покуда без патриаршего благословления.
