Если б я сказал, что встреча ограничилась только шашлыком, первым бы набил себе физиономию. Красные инкерманские вина лились рекой, свежеиспеченные лепёшки, белоснежная брынза, зелень, аджика и болгарский перец – всё было на столе, точнее на скатерти, лежащей на траве. Люди радовались, праздник был необходим. Когда Евстафий успел завести патефон, никто не понял, все почему-то решили, что поёт одна из присутствующих дам. Степанида Щука пустила слезу, услышав песню. Девочки пытались подпевать, когда куплеты повторялись, и вскоре патефон уже не играл, а песня лилась над крепостью, подобно стае журавлей, высоко и красиво.
Утром Ильич поведал все тонкости своего нового торгового предприятия, названного мною банальной аферой. Голова раскалывалась после вчерашнего, и диалог периодически прерывался на подлив капустного рассола.
– Не верю этому Риффе, Пахом Ильич, нутром чувствую, кидок это.
– Кидок – это что? – не понял Пахом.
– Хмм, это когда тебя заранее хотят облапошить, обмануть, обобрать. Понимаешь? – втолковывал Ильичу свою мысль.
– Это почему облапошить? Ты, Лексей, напраслину не городи, мы договор заключили. – Ильич даже обиделся немного.
– Да пойми ты, голландцы только сейчас стали делать зеркала, выдувают шар, плющат, серебрят, а потом разбивают. Эти куски и называют зеркалом. А то, чем торгует твоя лавка, это как на Луну для них слетать.
– Пусть голландцы хоть усрутся, мне главное договор выполнить. Так дашь зеркала?
– Пахом, не горячись, зеркала будут в срок, – успокоил компаньона. – Я тебе даже секрет изготовления серебряной смеси расскажу.
Всё равно, без знания основ химии и при отсутствии нужных реактивов это пустая затея. Да и это ещё не всё. Имея под рукой азотнокислое серебро и его нитрат, вкупе с раствором аммиака и едким натром, но, не зная пропорций и условий хранения, можно остаться один на один с гремучим серебром. А это совсем не весёлая жидкость.
Окончательно протрезвели мы только к обеду. Лица у жителей и гостей крепости были изрядно помяты, но то тут, то там были слышны голоса, вспоминающие застолье. Где-то раздавался смех, а из дома неслись слова песен.
В это время во дворе детинца литвины стали простукивать землю в поисках пустот. Искали казну смоленского князя. В углах сараев копали ямы, однажды даже нашли горшок с монетами, которым было лет двести, но шесть десятков дирхемов быстро разошлись среди копателей, а основная задача так и осталась не разрешённой. Эрдвилу об этом даже не доложили – испугались. Последний, кто его навещал, вышел из покоев с разбитыми губами, сообщив, что князь как бешеный мечется по горнице детинца. Финансовое обеспечение набега трещало по швам.
– Заплатить мешок серебра этим поганцам, Клопу с Гвидоном, и не найти в княжеской скотнице ни одной гривны? – Князь развернулся лицом к своему ближнику, тот как раз и договаривался с предателями Смоленска. – Зачем вообще было идти в поход, скажи мне, Швентарагис?
Правая рука князя, назначенный комендант города, сам понимал, что попал в щекотливую ситуацию, и спешно искал выход из неё. Можно было сказать, что надо искать тщательнее, но подобное пожелание могло исходить от рядовых дружинников. От него же требовался конкретный план мероприятий, либо, на худой конец, дельный совет.
– Серебро должно быть, надо искать. Ещё можно потребовать откуп с горожан, – выдавил из себя Швентарагис.
Эрдвил замер на секунду, словно задумался, а затем вновь принялся ходить по горнице, пока не остановился у шкафа с часами. Иногда он выслушивал советы, а затем, взвешивая все за и против, выдавал понравившуюся идею за свою собственную. Причём делал это так, словно на него снизошло озарение.
– Значит так! Собери к завтрашнему утру всех, всех оставшихся бояр города и представителей купечества. Если через три дня не будет серебра, я сожгу город. – Эрдвил топнул ногой и, успокоившись, побрёл к резной лавке. «Верная дружина потерпит, и не такое бывало, но наёмники… этому сброду нужны живые деньги», – подумал он про себя.
