Кое-как, за три дня мы добрались до усадьбы. У причала беженцев встречал Ратибор, подивившись новым лицам. Пришлось снова ставить палатки, двор превратился в людской муравейник. Елена, Степанида и девочки разместились в доме, Васька Щука с сыном Егором и четырьмя грузчиками – в палатке, рядом с казармой. Евстафию с Семёном достался мой бывший шатёр, там же побросали свои пожитки два лоточника и мальчишка Филимон. После того, как все были накормлены, с помощью сантиметра измерил рост и размер обуви потенциальных призывников, записал данные и разрешил людям отдыхать. Беженцы принялись осматривать крепость, я же под шумок отправился к двери перехода. Надо было заняться обеспечением прибывших людей, да на всякий случай позаботиться о вооружении мужчин, не говоря о том, что всё хорошенько не мешало бы обдумать. По большому счёту, я бы мог переждать все неприятности со Смоленском и, дождавшись завершения набега, заниматься своими делами. Но как показывает практика, если ты хоть как-то задел неприятности, то они уже не отстанут. Прямо или косвенно тебе придётся либо сживаться с ними, либо бороться до победного конца. Естественно, мириться я не собирался, а посему решил привлечь к противостоянию пришедших со мной людей и начал с железа. С десяток кольчуг, мечей и щитов изготовили в Севастополе, в кузнце на заводе «Муссон», где меня рассматривали как завхоза киношников, снимающих фильм на развалинах Генуэзской крепости. Разубеждать относительно себя не стал, пусть думают что хотят, да и мне удобнее. Понимая, что из ополчения настоящих воинов не получится, решил вооружить их арбалетами, простыми, без хитрых блоков, но достаточно надёжными. Преимущество быстрой перезарядки было важнее убойной дальности стрельбы, а натяжение в сорок три килограмма вполне достаточно для нанесения несопоставимой с жизнью раны со ста шагов. Морские робы, каски Советской армии, ремни с якорями на бляхах, портянки, кирзовые сапоги – всё было упаковано и вскоре размещалось в погребе.
На третий день оккупации Смоленска церковное руководство сообразило, что литвины не собираются ограничиваться обычным грабежом, а вознамерились вытрясти весь город до последней монетки. И если в храмах засуетились, как только прознали про неприятеля (утварь с драгоценными предметами культа зарыли в землю и спрятали в тайники), то вскоре, немного подумав, в тайные подвалы перенесли и продовольствие, после чего епископ стал диктовать письмо Владимиро-Суздальскому князю. Как ни хаяли современные историки князя Ярослава, но кроме как на него, надеяться было не на кого.
«Бог дай многа лета великому князю Ярославу Всеволодовичу всея Руси. Напой, накорми нищих своих… Господь своею милостию заступи град Смоленск и всю его отчину от иноплеменник, поганых литвин», – настоятель закончил читать грамоту, только что написанную писцом под диктовку. Свернув пергамент, передал Иннокентию.
– Всё исполню, отче. – Переодетый в монашескую рясу человек с поклоном принял свиток, поцеловал руку настоятеля и скрылся в коридорах церкви.
Незаметно пробравшись через весь город, Иннокентий спешил в ставку Ярослава. О том, что Всеволод Мстиславович станет новым князем Смоленска, было договорено заранее, но в большую политику вмешались литвины. Потерять столицу княжества своего ставленника Ярослав не имел права. Теперь от Иннокентия зависело, насколько долго продлится оккупация города захватчиками. Посыльный должен был добраться до первого погоста, взять лошадь и скакать во весь опор, дабы сообщить князю, что расстановка сил изменилась. Пора показать меч, на хитростях и интригах далее было не уехать.
Чезаре вышел к погосту в полдень, проклиная всё на свете. Проклятый дождь, идущий три дня подряд, застал его в лесу, не дав возможности даже разжечь костёр, не то, чтобы выспаться. Какой-то русский монах седлал лошадь, выслушивая рассказ помогающего ему крестьянина, наверное, хозяина. Раздобыть средство передвижения давно стояло в планах венецианца, вот только там, где возможность была, он бы не совладал с количеством владельцев. Да и повстречавшаяся ватага лихих людей сама была бы не прочь разжиться на дармовщинке. Спрятавшись за дерево, венецианец достал недавний трофей – нож с костяной рукоятью и провёл пальцем по лезвию. Как-никак, а чужой нож мог подвести в любую секунду. Хотя трещин на поверхности стали не было, Чезаре с сожалением вспомнил о своих бросковых ножах и принял решение понапрасну не рисковать. Одновременно с этим он закончил осмотр местности, выбрал кустарник возле овражка и короткими перебежками скрылся в зарослях, оставалось только ждать.
