Чувствует, как болят ноги, соображает, что ходил гораздо дольше и дальше, чем думал, медленно осматривает долину наискосок, туда и обратно, еще и еще раз.
Встает.
Идет.
Эмма.
Зовет ее снова и снова. Но имя ее поглощает лай голодных перед завтраком собак.
Ему удается украсть себе еще полчаса сна, перед тем как спуститься в бар Las Cruces. На часах девять, и ему пора ехать прямо в офис, но это подождет. Ему необходимо встряхнуть организм при помощи кофе, и Рамон ставит перед ним на стойку бара двойной кортадо, втягивает свой большой живот, подтягивает коричневые шорты повыше на бледно-желтую рубашку, выутюженную супругой до гладкости детского лобика.
Тим взбирается на табурет у стойки, утреннее солнце сюда еще не добралось, но черная обивка из искусственной кожи уже нагрелась. Рамон не включает кондиционер до одиннадцати, когда настоящая жара в баре становится невыносимой. Электричество – это деньги, а денег у Рамона немного. Но он владелец бара Las Cruces, а это намного круче всего, чем владеет большинство живущих в этом квартале. И хоть он и не прочь поплакаться, все равно любит свое «царство», Тим это знает.
Кафель на стенах бара разных цветов. Рамон и Ванесса ремонтировали одну стену за другой целых двадцать лет подряд. Капризы моды и перемены вкусов отразились на плитке из обожженного фарфора с глазурью. Коричневые тона переходят в бежевые, потом превращаются в медальоны цвета меди на голубом фоне, а дальше, за стойкой, – белые плитки с золотыми каемками. Это был всплеск мании величия у Рамона в 2007-м, за год до финансового кризиса.
«Я думал, что мне удастся сделать бар популярным», – говорил он.
Вращаются лопасти машины для дробления льда, а рядом в большом сосуде охлажденная орча́та. На стене, рядом с деревянной полкой, на которой по ранжиру выстроились бокалы, висит портрет тореадора, погибшего на арене боя быков в пятидесятые, он был выходцем из той же горной деревушки, что и Рамон.
Телевизор, висящий над рюмками, выключен. Сегодня у Рамона нет сил смотреть новости, а футбольный сезон еще не наступил. Команды «Реал Мадрид», «Барселона», «Малага», но ни в коем случае не «Севилья». Рамон терпеть не может этот футбольный клуб, который ненавидят все такие же, как и он, выходцы из Андалузии.
Тим здоровается с остальными.
– Qué tal?[49]
– Bien. Y tú?[50]
– Cansado. Normal[51].
Так общаются обитатели этого «царства».
Это алкоголики, которые принимают свою первую рюмку «анисовки» за столом у окна, выходящего на улицу Calle General Ricardo Ortega. Это женщина, работающая медсестрой у дантиста в клинике Puerto Portal, куда она каждый день ездит автобусом. Она, как обычно, ест энсаймада, обмакивая ее в кофе, которое делается густым от сахара. Это старики за круглым столом посреди бара, будто выпеченные в одной форме. Широкие брюки из синтетики, белые гавайские рубашки, с волосами, если они еще обладают таковыми, начесанными на лысину. Масло для волос удерживает их на месте. Все они выросли на острове, теперь на пенсии. Они прожили в этом квартале всю свою взрослую жизнь, но все-таки не смотрят на Тима как на непрошеного гостя. Он никому не мешает, никого не трогает, и они оставляют его в покое, радуясь, что чужак – это он, а не они.
Несколько парней из Венесуэлы, в возрасте примерно лет тридцати пяти, пьют пиво. Наверное, у них на стройке перерыв. Обычно же они тянут из себя жилы по двенадцать часов в сутки при этой жаре на опасных для жизни стройках.
Местная дурочка Марта сидит в уголке рядом с поломанным «одноруким бандитом»[52]. Она, как обычно, раскрасила щеки в ярко-розовый цвет и сильно обвела глаза. У нее синдром Туре́тта, и она время от времени громко и нецензурно ругается, а потом снова возвращается к чтению газеты или начинает свои бесконечные разглагольствования обо всем на свете, начиная с цен на апельсины на рынке Mercado Olivar до теорий борьбы с коррупцией в Partido Popular[53], на что Марта, престарелая дочь фашиста, очень надеется. Ее отец был офицером старой закалки из Guardia Civil[54], и его застрелили во время ограбления банка на площади Испании, связанного с ЭТА[55].
– Террор, – вопила как-то Марта. – Трахать этих чертовых исламистов во все дырки. А то они скоро и сюда придут. Они уже здесь!
Дешевый одеколон пенсионеров щекочет нос, а от запаха пригоревшего сыра на теплых бутербродах Тим почувствовал голод, но есть ему некогда.
Он выпивает кофе, кладет евро на прилавок и выходит из бара. Рамон кричит ему вслед hasta luego[56], что Тим и повторяет в ответ. Он опаздывает. Идет к машине, которую ему удалось припарковать на улице Calle de Fuencarral, когда он вернулся с гор. Только он хотел вставить ключ в замок дверцы авто, как увидел ее, Милену. Не ту, о которой поется в песне, но все равно тебе хочется, чтобы она была твоей. Она встряхивает свои темные волнистые волосы, раскрывает объятия, кричит его имя и… пройдет немало времени, пока он, наконец, появится на работе.
– Мы успеем, – говорит Милена.
Он тоже хочет успеть, поэтому они успевают.
