– Имеет значение?
– Нет, на самом деле не имеет значения. Это было по-настоящему престижное строительство, – говорит он. – Я знаю, что городские власти хотели, чтобы этот центр стал частью маркетинга города. Ты же понимаешь, в том же стиле, как они рекламируют пятизвездочные отели и культурное наследие Пальмы, вместо свинства в Магалуфе и El Arenal. Центр должен был создать образ новой, прогрессивной Мальорки, где мы не только загораем, пьянствуем, принимаем наркотики и шляемся по проституткам, но и решаем загадку раковых заболеваний. Вместе с ИТ-центром это могло бы стать Кремниевой долиной Европы. Сюда стали бы съезжаться таланты, привлеченные климатом и
– Звучит как реклама, которая наверняка пришлась бы по душе всему лобби гостиничного бизнеса.
Аксель Биома смотрит на молодого человека в белой майке «Чемпион», покупающего в баре бутылку воды.
– Да, так же, как мне бы хотелось поиметь в попку вот того парня.
– Перестань.
– Нет, ну честно, Тим, подумай сам. Это звучит не только как реклама, но и как то, за что обеими руками ухватились бы коррумпированные политики. Они обожают дорогие стройки. Больше, чем родных детей. А тут явный шанс распилить общественные средства, а заодно и получить откаты от немца и подрядчиков.
Тиму хочется, чтобы Аксель говорил шепотом, он не хочет, чтобы кто-то из обгоревших до красноты потных туристов за столиками услышал, о чем они говорят.
– То есть ты удивлен, что стройка остановлена?
Аксель сначала отрицательно качает головой, и потом кивает.
– Из-за одной косточки динозавра, да. За этим явно должно быть что-то другое. С каких это пор на острове начали беспокоиться о доисторических обломках шейки бедра?
– А что другое может за этим стоять?
– Откуда мне знать? Поругались на тему, кому и сколько полагается отката? О чем могут спорить коррумпированные? О деньгах, конечно, в той или иной форме. Всегда.
– Но вы копались?
– Немного. Но ничего не откопали. Ты же знаешь, какие дымовые завесы они могут устроить. А прозрачности по отношению к прессе тут ровно ноль. Так что мы не нашли вообще ничего.
Аксель смотрит на свои ногти, они блестят от полировки.
– Может, раскопки и этот гигантский динозавр и были подлинной причиной. Я не знаю, – говорит он.
Тим допивает пиво, и Аксель выкрикивает заказ, обращаясь к темноволосому бармену, протирающему за стойкой бокалы.
– Дадут нам еще этого оккупационного и поселенческого пива из Израиля?
– Coming right up[102], Аксель.
– Ты еще что-нибудь знаешь о стройке? Как нашли этого динозавра?
– Я брал интервью у одного рабочего. Доминиканца. Они начали копать там, где должен был быть заложен фундамент одного из зданий, и в первый же день он увидел кость. А прораб сразу остановил работу.
– Странно, ведь они могли просто спрятать эту кость и промолчать?
– Именно. Доминиканец был удивлен, могу сказать. И ему, и другим нужен заработок, им платят почасово, они хотели копать дальше, но нет, нет. Стоп, и все.
– А потом начались раскопки?
– Они и сейчас идут, насколько мне известно.
– Есть у тебя номер доминиканца?
– Само собой. Я всегда разоблачаю свои источники информации.
– Я же твой друг, Аксель.
– Конечно. Но деньги, Тим, такая вещь – они или есть, или их нет. Я давно присматриваюсь к рубашкам от «Баленсиаги» в бутике на углу.
Тим достает портмоне. Двигает пять из сотенных купюр Петера Канта через стол.
– Рубашка стоит семьсот.
Еще две банкноты на стол.
Аксель берет деньги, кладет их в карман брюк и достает телефон. Нажимает на кнопки. Произносит имя. Номер. Адрес.
Тим встает.
– Не забывай, что ты тут чужой, – говорит Аксель. – Ты можешь дорыться до гнойных язв, сам того не понимая.
– Я просто пытаюсь сдержать обещание.
– Моя мама всегда говорила, что обещания дают для того, чтобы их нарушать. Вечная ей память.
Зной, жара, горячо, как в пекле.
Тим уходит из кафе, пытается найти тень, проходя мимо клуба Club Náutico, но тени нет нигде, а машина стоит там, где он ее оставил, на солнце, горячем, как паяльная лампа. И в салоне машины как минимум пятьдесят градусов, когда он садится, закрывает дверь и смотрит на улицу и на фасад Las Palmera, где расплывчатые контуры неоновой рекламы все больше разъедает жара. Пот струится под мышками потоком. Он включает мотор и кондиционер. Откидывается на сиденье и набирает номер, который ему дал Аксель Биома.
Отвечает женщина, тягучим голосом.
– Digame[103].
– Я ищу Рафу Васкеса.
– А кто спрашивает?
– А с кем я разговариваю?
– С его женой.
Слышны детские крики, ссоры, плач.
– Меня зовут Карл Стулман, – говорит Тим. – Я археолог из Германии. Связан с университетом в Карлсруэ. Я бы хотел спросить Рафу, когда он нашел кость динозавра.
– Тогда тебе надо ехать на кладбище, – говорит женщина. – И говорить с мертвецом.
