- Мавра Павловна была другом и помощницей мужа во всех его экспедициях, трудах, испытаниях. Она вместе с мужем и двенадцатилетним сыном Сашей пересекла непроходимые до того горы - между реками Индигиркой и Колымой... Белым пятном на карте Севера были места, по которым они прошли. Теперь этот горный хребет носит имя Черского. Всегда вместе по трудным и темным дорогам. Они плыли по Колыме, муж ее умирал, а она выполняла все научные наблюдения, какие надо, заботилась о больном и о ребенке. Мавра Павловна думала, что не переживет смерть мужа, так она его любила... За то любила, что он поднял ее до подвига...
Простая малограмотная девушка... Что бы ей досталось в удел, не встреть она ссыльного ученого Ивана Черского? Он сам и образование ей дал и повел за собою. Но ведь и он, слабый, больной, без нее давно бы пал духом. Это она, сильная русская женщина, поддержала его.
Когда у мужа началась агония, Мавра Павловна стала учить мальчика, как поступить с бумагами и коллекциями, если и она умрет. Черский сказал: "Саша, слушай и исполняй..." С этими словами он умер. Но Мавра Черская все вынесла и довела экспедицию до конца. Вот. Мне бы хотелось стать такой женщиной, как эта Черская. О такой любви я мечтаю.
Лиза опять смутилась. Может, испугалась, что слова ее примут за хвастовство?
- Конечно, теперь и без мужа можно идти в экспедицию, если окончишь университет,-тихо добавила она.- Но мы заговорили о любви...
- Женщины любят сильных, неудачников они презирают,- с горечью сказал Глеб. Оживление его погасло, как и золотые искорки в глазах.
- Черский был слаб, чахоточный даже, но любовь замечательной женщины сделала его сильным,- живо возразил Мальшет.
- Он был силен духом, тем и покорил ее! - Глеб нервно поднялся с места и заходил по комнате, натыкаясь на мебель.- Знаете, что сказал мой отец, когда я добился своей цели? Он сказал: "Научить летать можно и медведя. Весь вопрос - долго ли он будет летать". Как видите, он был прав. Второй раз замертво вцепиться с штурвал...
- Очень прошу, Глеб, не впадай в истерику,- насупившись, попросил Мальшет.
Глеб обиделся и замолк.
Мы с Лизой еще не убрали со стола, как послышалось фырчание мотора. Фома подвез на своем мотоцикле закутанного до самых глаз Ивана Владимировича.
Охи да ахи, восклицания, знакомства, я снова поставил самовар. Теперь поили и кормили вновь прибывших, а мы так, за компанию, выпили по стаканчику. Раскрасневшийся от ветра Фома, в морской суконной куртке и фуражке, очень обрадовался Мальшету, но испугался, увидев на его голове окровавленный бинт.
- Ничего особенного, можно уже снять,- сконфузился Мальшет. Он хотел содрать бинт, но мы запротестовали.
Мальшет объяснил Ивану Владимировичу, почему он очутился здесь: хотел познакомиться с автором труда о климате Каспия. Иван Владимирович очень сдержанно, как он всегда вел себя с малознакомыми людьми, пожал ему руку. Впрочем, он уже много слышал о Мальшете, читал его статьи в специальных и популярных журналах.
Разговор не вязался. Иван Владимирович устал с дороги и скоро ушел спать, извинившись перед всеми. Фома угрюмо разглядывал летчика: чем-то он его поразил.
Я стал мыть посуду, Лиза осторожно, чтоб не запачкать нового платья, вытирала ее чистым полотенцем.
- Думаю, что устали, и спать пора давно - такое пережить сегодня,обратилась она к потерпевшим крушение.
Фома поспешно поднялся и стал прощаться. Я вышел его проводить. Луна безмятежно плыла в вышине, озаряя холмы и море.
- Может, останешься ночевать,- нерешительно пригласил я,- постелю на полу... А? Вместе ляжем. Ехать далеко.
- Спасибо. На мотоцикле скоро. Откуда они взялись... вдруг?
Я еще раз объяснил ему все. Фома чего-то долго размышлял.
- Чей же сын... этот Глеб Львов? Однофамилец или...
Я так и ахнул: как же до меня не дошло? Слишком я обрадовался Мальшету и ничего не соображал. Конечно, Глеб Павлович Львов - сын профессора Львова, климатолога и географа...
- Его сын? - шепотом допрашивал Фома. Кулаки его угрожающе сжались.
Я просто, что называется, обалдел. Неужели Иван Владимирович узнал Глеба и оттого был так сдержан и скоро ушел к себе? Ну да! Как же я-то был так недогадлив? И сестра тоже...
- Глеб ни при чем,- стал я торопливо доказывать Фоме,- он сам пострадал от отца. Даже мачеха была к нему добрее, чем этот родной отец.
- Мачеха... Ты говоришь о моей матери? Она была к нему добра... к своему новому сыну? Зато меня она бросила...
У меня просто руки опустились и язык стал ватным.
- Яблочко от яблони недалеко падает,- сумрачно сказал Фома и, повозившись немного с мотором, уехал.
Я стоял на крыльце, пока не замерз. Наконец вошел в дом. Лиза, уже в стареньком платьице, ставила на завтра блины. Глеба она уложила на диване в столовой, Мальшета на моей постели. Я хотел все рассказать Лизе, но вдруг подумал, что она может потом не уснуть всю ночь, и промолчал.
