Я начну с начала; вариант не хуже любого другого. Только память так не работает, да? Она состоит из моментов, которые всплывают в странном порядке. Порой вспоминаешь что-то очень странное, например, супружескую пару, у которой мы снимали летний дом. Меня всегда поражало, что владелец дома никогда не работал по понедельникам. Никогда не работал и никогда не будет работать, сказал он мне; он всегда предупреждает об этом на собеседованиях. Потому что он не хочет испытывать это чувство, которое охватывает тебя по воскресеньям, когда надо готовиться к работе и все кажется — как бы точнее выразиться? — не совсем в порядке. Я думаю, что чем сильнее травма, тем крепче мозг цепляется за незначительные вещи. Так проще справиться. В некотором роде я многим обязана человеку, который не работал по понедельникам.
Нашего сына звали Томми. Так что, конечно, эта история началась не в летнем домике. Она началась за шесть лет до того, когда я обнаружила, что беременна. Сначала у меня был шок. Признаюсь, что мне понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть. Не то чтобы я не хотела ребенка. Просто я не считала, что ребенок — это венец всего; мне было комфортно без того, чтобы стремиться стать матерью.
До смерти Томми я думала, что его зачатие было случайным, но сейчас я так не скажу. Иначе получается так, будто мои мысли о том, что его не ждали, стали причиной того, что он умер. Его всегда ждали, и поэтому удивление, охватившее меня тогда, когда я узнала о беременности, кажется мне невероятным. Мы не планировали его, но он никогда не был нежданным.
Мы с Артуром не знали, как справимся или какими родителями будем, но кто это знает? Вы можете только начать и стараться изо всех сил.
Томми был славным малышом. Я не специалист по детям, но по сравнению с тем, что было у Дженни, он был просто чудом. Он хорошо спал и ел, начал ползать в семь месяцев и ходить в пятнадцать, и бог мой, какая жалость, что ты все забываешь. Ты думаешь, что будешь помнить мельчайшие подробности, потому что каждая из них тебя захватывает — что они едят, какие звуки издают, эти маленькие кулачки и машущие ручки, тонкие волосики на затылке и нежные круглые плечики, когда ты их купаешь… Но нет. Ты не можешь. Каждую неделю твой ребенок превращается в другого, он крупнее, знает больше, и я не думаю, что ты можешь запомнить все эти личности. Это все равно что узнать десять разных человек за два года. Но у нас было кое-что общее, у Томми и меня: мы любили друг друга. Мы были друзьями. С того момента, как он родился, у него была особенная улыбка только для меня.
Вы грустите. У вас нет детей? Что ж, так проще. Мне проще говорить с вами об этом. С родителями чувствуешь себя заразным, как будто они боятся, что это ужасное, немыслимое несчастье может передаться им. Или возникает ощущение, что они слушают твою историю, но не слышат ее, потому что они слишком сосредоточены на мысли: слава богу, это случилось не с нами.
Когда меня спрашивают, есть ли у меня дети, я отвечаю по-разному. Иногда я говорю нет, и это правда, у меня нет ребенка. А иногда я говорю да, у меня был сын, но он умер. И знаете, о чем мне хочется, чтобы они спросили? Как его зовут. Я хочу, чтобы они спросили, как его зовут. Но они качают головами и говорят: «Простите, должно быть, это ужасно», — и я киваю и говорю: да, да, конечно.
Редко кто спрашивает его имя. В смерти он безымянный. Он не может быть настоящим ребенком. Не может быть Томми, потому что это значит, что никто из нас не застрахован от такого несчастья.
Да, я считаю себя матерью: мать, которая потеряла ребенка при рождении или перед его рождением, все равно остается матерью. Матери вроде меня, потерявшие ребенка, всегда спрашивают, как его зовут. Так их можно отличить от остальных. Долгое время после смерти Томми я пряталась от людей, и никто не мог понять, что со мной происходит, но потом я вступила в группу поддержки, и это принесло мне утешение. Горе может делать тебя удивительно одиноким. Не успев это осознать, ты уходишь в себя и потом можешь уже не вернуться полностью.
Мне помогли вернуться эти матери. Я бы хотела, чтобы это был Артур, но нет. В нашей группе мы называли детей «банда», мы праздновали их дни рождения, но не в трагическом смысле, а просто в знак признания. Это все, чего я хотела, — признание. Артур никогда не говорил о Томми. После похорон его имя ни разу не слетало с губ моего мужа. Он не хотел видеть его фотографии, делиться воспоминаниями. А мне, наоборот, это требовалось, чтобы чувствовать, что Томми со мной. Я не могла притворяться, будто его никогда не было.
