Когда я спросил старика, что он имел в виду, он поднял взгляд от тарелки с яичницей и сказал мне, что я достаточно взрослый, чтобы знать: мое рождение ее прикончило.
Это слово вызвало в памяти закатившиеся глаза овец, крики в газовой камере, брызги крови на скотобойне. Я что-то подозревал и раньше. Взгляды учителей и родителей моих друзей — жалость и отвращение. Перешептывания: бедный мальчик, она была такой доброй, слишком доброй, чтобы заслужить такой бессмысленный конец. Бессмысленный — в результате не могло получиться ничего хорошего. Огромная фотография на комоде в прихожей — словно святыня. Мне никогда не объясняли, почему мамы нет. Тем не менее ожидалось, что я буду любить ее и чувствовать вину, пусть даже не знаю, за что, и подумаю дважды, перед тем как позволить себе рассмеяться или обрадоваться, потому что за это заплачена слишком высокая цена. Предполагалось, что смерть забрала не того. Я не стоил такой жертвы.
Это была единственная фотография моей матери. Такой она и осталась в моих мыслях навсегда, застывшая в одной позе и нежно улыбающаяся. Я никогда не видел ее сердитой, грустной, громко смеющейся в ответ на шутку — только это доброе терпеливое лицо, смотревшее на меня, когда я возвращался из школы или после того, как меня били братья.
Никто меня не простил. Только она.
Когда я встретил Хелен Блэк, она напомнила мне ту фотографию. Но на этот раз я мог поговорить с ней, прикоснуться, взять за руку.
Я хотел рассказать ей обо всем, что она пропустила, об отце и его наказаниях, о том, как он входил в мою комнату с ремнем в руке и садился на край кровати, и о том, что она могла бы спасти меня, если бы была там в лучах света из коридора. О кузине из Дорсета и море, которое я ненавидел, но которое стало моей судьбой. О том, что мне пришлось смириться с тем, что я всю жизнь буду делать то, что от меня хотят. И что это привело меня на маяк, к образу жизни, от которого не убежать.
Я просыпаюсь утром, в спальне тихо. Слабый свет просачивается в щелочку между занавесками. Комната пустая.
Я смотрю наверх. Койка механика заправлена, словно на ней никто не спал. Винса нет. Меня охватывает приступ паники, как будто я спал так долго, что за это время все умерли или уехали.
Через три дня я буду на берегу. Ей больше не придется лгать ему, мне или себе. Не теперь, когда Артур знает.
Артур нашел цепочку, которую я однажды днем украл из «Адмирала», когда Дженни была в городе. Если бы меня кто-то спросил, я бы сказал, что пришел к ней домой повесить полку. Я не собирался ничего брать, просто хотел вдыхать ее запах — платки, духи, пижама. Я хранил эту подвеску в кармане брюк, которые были на мне, когда она меня поцеловала, а теперь ее там нет. Он взял эти брюки без спроса.
Может быть, я всегда хотел, чтобы Артур все узнал. Он сам навлек это на себя.
Я лезу в свой ящик в поисках сигарет. Внутри моя рука натыкается на шуршащий бумажный пакет. На секунду я удивляюсь. Потом до меня доходит. Это конфеты, которые дала мне с собой жена. Как давно я там был. Я достаю их, они сильно пахнут цветами, но не так, как три недели назад. Я думаю, не съесть ли мне конфету. Напоследок в знак честности. Да, я попробовал. Очень вкусные, спасибо.
Но вместо этого я несу их на кухню и выбрасываю в ведро.
Артур сидит за столом с книгой.
— Туман расчистился, — говорю я, стоя у раковины и стараясь не поворачиваться к нему лицом. — Где Винс?
— Наверху.
Питьевая вода имеет привкус соли и водорослей.
— А Сид?
Артур говорит, он уже уехал, должно быть, уплыл на утренней лодке.
Я поворачиваю кран. Он продолжает капать.
— Кто был на лебедке? — спрашиваю я.
— Не я.
— Значит, Винс.
— Нет.
Больше ГС ничего не говорит. Прежний Артур выяснил бы все — как Сид смог добраться сюда в густой туман, как он себя вел и что говорил. Вместо этого ни слова, и в этой тишине мы последний раз в жизни ощущаем взаимопонимание.
Винс изучает журнал погоды. Я думаю, сейчас он спросит о Сиде, и не знаю, что ответить, насколько откровенным могу быть, но не стоило волноваться. Он занят другим.
— Посмотри на это, Билл.
Линзы фонаря поблескивают. Я делаю шаг вперед.
— Иди сюда, — говорит он. — Видишь?
Я наклоняюсь над его плечом и читаю.
— Я думал, что это относится к прошлому году, — неуверенно продолжает Винс. — Вот что мне пришло в голову, когда я увидел эти записи. Это не может быть правдой. Какие-то ошибки. Я думал, это старые записи, ГС, должно быть, что-то попутал. Но вот что я увидел, Билл. Этот месяц.
Он показывает на мешанину букв и цифр, нацарапанных черной ручкой ГС, петли и узлы, сходящие на нет. Нажим в некоторых местах был настолько сильным, что перо прорвало страницу.
