— Он и его единомышленники, да, — кивнула бабушка. — Вы могли оказаться кем угодно, даже… прости, милая… детьми из Большого Дома. Что ты так на меня смотришь? От товарища Никанорова ещё и не то ожидать можно. Николая Михайловича и меня он очень сильно не любит. Признает, что без нас ничего бы не было, но не любит всё равно. Считает врагами, недобитой контрой… в чём он, надо признаться, прав. Так что не удивляйся. Илья Андреевич поступил так, как должен был, как был обязан. Он же, надо полагать, и привёл машину в действие, перед тем, как кадеты попали к нам сюда. А вот как и почему устройство сработало именно так, как сработало — это вопрос. Возможно, само место… мы же не случайно ставили машину именно там. Вообще, когда всё это налаживалось, очень многое мы ещё не знали и не умели, не могли тогда шастать туда-сюда настолько свободно, как ты.
— Да я вовсе не шастаю! — запротестовала Юлька.
— Мы с Николаем Михайловичем никогда не бывали в другом потоке. Потому что хоть и открыли методы возвращения, хоть и отработали их, но риск всё равно оставался.
— Какой? — Юлька не отставала.
— У самого первого из наших путешественников, когда он возвращался обратно, не выдержало сердце, — сухо сказала бабушка. — А потом и у второго. Это едва не поставило крест на всём проекте.
Юлька мгновенно устыдилась.
— Но как же тогда… вы же мне сказали…
— Милая, — бабушка ласково погладила Юльку по волосам, — потом мы, конечно, научились. Ну, и посланцев старались отбирать поздоровее, без кардиологических проблем. А ты — ты, дорогая, это совсем другое дело. Машина ломает, крушит, рвёт… продирается через… через эфир, оставим это название, словно ледокол через матёрые льды. Волочит тебя за собой, и чем ты старше, тем труднее, особенно, когда ты возвращаешься. А ты… ты проскальзываешь, прокалываешь, как иголка, и нитка за тобой тянется. Вот ты же просто взяла Игорька за руку — и он за тобой отправился. Мальчики чуть бумаги не сгрызли, разбирая записи приборов — они были совершенно не такими, чем когда мы отправляли посланца обычным путем. Так что ты, дорогая, и впрямь «чувствующая». Открывающая пути. Ты так, кто берет за руку и ведёт… вот и я надеюсь, что ты сможешь нас с Николаем Михайловичем провести, пусть и ненадолго.
— Ничего себе «ненадолго»! Мы-то сколько там просидели!..
— А тут прошли считанные секунды. Полминуты. Так что ты понимаешь, дорогая, что это для нас будет значить.
Юлька кивнула. Она понимала.
— Ну, чего ещё спросить хочешь, неугомонная ты моя?
— А как же такую огромную машину там соорудили?
— Блоки собирали здесь, понемногу туда перебрасывали; я тебе ещё не говорила, но ограничения на «мёртвую материю» при переносе существуют, и весьма значительные. Арсенал современного оружия ты с собой не потащишь. Кстати, твои подвиги навели нас на мысль, что именно тонкие структуры мозга, ответственные за взаимодействие с эфиром, как раз и обеспечивают перенос; а тащить на себе мёртвый груз — это как человеку рюкзак.
А в корпусе Илья Андреевич вообще сразу зарекомендовал себя как чудак. Вот как с поиском тех же подземных ходов, о которых и кадеты, и вы с Игорьком нам рассказывали. Тогда многие чудачества прощались. Даже поощрялись, что ли. «Есть о чём порассказать» на корпусном празднике.
Так что, милая моя Юленька, всё с одной стороны сложно, а с другой — всё просто. Мы хотели изменить прошлое… и наше, которое уже случилось, и которое сделалось бы будущим для потока наших замечательных кадет. Их будущее, очень надеюсь, станет лучше нашего прошлого… а вот наше настоящее… — бабушка покачала головой. — Мы ждём. Потому что если кадеты выполнили то, что мы их просили, если им удалось уничтожить верхушку революционеров… не вздрагивай, милая, à la guerre comme à la guerre, то октябрьского переворота уже не могло случиться, или большевиков бы задавили в самом начале. Во всяком случае, некому было бы отдать приказ об убийстве царской семьи.
— Значит, будем ждать?
— Не только, милая, не только. Ты будешь учиться искать пути.
И Юлька действительно училась.
Примчавшись из школы и наскоро поев, они с Игорьком неслись в институт к Николаю Михайловичу, где и начиналась
Это был словно полёт в волшебном лесу через сплетения призрачно-золотистых ветвей. Они скрещивались, переплетались, перетекали одна в другую, пребывая в постоянном движении, а Юлька отыскивала дорогу, ныряла в тёмные пространства меж ними, ловко уворачивалась он внезапно поднимающихся сияющих столбов, избегала внезапно тянущих куда-то в сторону вихрей, кружений, так похожих на водовороты; иногда ей начинало казаться, что она словно мчится над широкой золотистой рекой, заключённой в берега темноты, но темноты не мрачной и не страшной.
Страшно было другое.
