…«Они» могут мне не верить. Могут лишить «чинов» — да и плевать, тоже мне, понавыдумывали новоявленных «благородий», «начдивов» да «комбригов», ну чисто в старой армии. Обойдёмся! Чай, в отряде у него никаких званий не было, а имелись просто бойцы, ну, и он сам, комиссар Жадов. Который отряд этот собрал, сколотил, вооружил, превратил из толпы в воинскую часть. Так что никакие заседающие в Смольном шишки ему, Михаилу Жадову, не воспретят защищать
Он должен найти свой полк. Там сейчас за командира Яков Апфельберг — у него, конечно, ветра в голове хватает, но за народное дело Яша дюжине царских псов глотку перегрызёт. Несмотря на предосудительную, конечно, но по-человечески понятную склонность поваляться в постельке с красивой казачкой Дашей.
И, приняв решение, потомственный питерский рабочий-металлист, станочник высшей квалификации, Михаил Жадов с избранного пути уже не сворачивал.
Он быстрым шагом проходил мимо аршинных плакатов, где огромный красноармеец, цветом словно варёный рак, нанизывал на штык карикатурно-уродливую фигурку бывшего царя, изображённого с волочащейя по земле бородой, словно у пушкинского Черномора и огромным брюхом.
— гласили напечатанные лесенкой строчки на плакате.
Жадов поморщился. Нет, не Пушкин, никак нет. Хотя и «пролетарская поэзия».
А сейчас Михаилу требовались правдивые вести.
Разумеется, самый верный способ узнать, о чём «говорят в народе» — это отправиться на Хитровку, на самый крупный рынок тогдашней Москвы. Частная торговля уже который месяц была запрещена, лавки и магазины закрыты, витрины заколочены, и Жадов, проходя по московским бульварам и центральным улицам, некогда кипевшми жизнью, сейчас невольно думал, что жизнь-то, конечно, новая, однако длинные ряды забитых досками дверей и окон как-то смотрятся совсем грустно.
Ведь раньше-то как думалось? — царя, буржуев да дворян прогоним, земля крестьянам, фабрики — под рабочим контролем, никаких хозяев да хозяйчиков, а всё, что человеку нужно, ему в заводской лавке бесплатно выдадут. Сколько, к примеру, отрезов сукна или там ситца простому человеку на год нужно?.. Немного ж совсем. А что сверх того — то баловство; тут, правда, на ум Жадову приходила казачка Даша, страсть как любившая наряжаться и ему приходилось добавлять мысленно — «ну, для баб ситчику повеселее накинем».
И совсем не думал честный большевик Жадов о том, что будет со всей остальной жизнью, что помимо поля да фабрики. И только теперь вот подумал, что нарядные, красивые магазины — это было совсем не плохо. Ведь, сказать по чести, зарабатывал он «при царе» очень даже недурственно. Недурственно — потому что водку не пил, мастерству учился, в деле своём мастером становился. Хороший костюм имел, с жилеткой и часами — в храм ходить. Да и с друзьями-приятелями не только по дешевым окраинным трактирам отирались; сиживали и в «Вене», и в других заведениях, на том же Невском.
И синематограф Жадов любил. А моложе был — и на танцы ходил, в клуб при заводе… стоп, а клуб-то заводчик построил, и был тот клуб для рабочих бесплатен. А буфет там вообще был самый дешевым из всех Жадову ведомых.
И всё вот это должно было… что? Закрыться, прекратиться? И только «пайки» останутся, которые какой-то неведомый бухгалтер для него, Жадова, положит? И кто-то другой, не он, Жадов, решит, что ему положено, а что нет?
Ведь когда буржуйские газеты позакрывали — это ж было хорошо и правильно. А когда рабочие газеты царь запрещал — то, наоборот, плохо, отвратительно и отсутствие свобод. Хотя тут Жадов вспомнил незабвенную газету «Нагаечка», что прямыми и простыми словами после девятьсот пятого года призывала к восстанию против «прогнившего самодержавия», и ничего — выходила, пока, наконец, не прикрыли после уже прямого оскорбления государя императора…
Тут Жадов поймал себя, что бывшего царя он даже в собственных мыслях поименовал не кровопийцей, не тираном или душителем свобод, даже не просто «бывшим», но именно «государем императором», и Михаилу стало совсем скверно.
Это что же он, в какой-то уклон начал сваливаться?!.. Нет, нет, на фронт, на фронт, к своему полку!.. Там всё будет проще, куда проще!
Потратив изрядно времени, он отыскал «столовую для начальствующего состава Красной Армии», двери в которую ему открыл так и оставшийся у него на руках мандат начдива.
«Эх, товарищи, так вас и разэтак… царские-то жандармы уже б небось всё по телеграфу передали куда следует…»
Он был готов к тому, что его остановят, что поинтересуются, почему это
