Оказалось, что человек этот далеко не так прост, как мне показалось на первый взгляд. Расстояние в полторы сотни метров не позволяло детально рассмотреть черты его лица, но был он высок, хоть и не так широк в плечах, как некоторые другие суры, но в его прямой осанке было видно воспитание высоких слоёв общества. Он стоял и обводил взглядом толпу, которая роптала под взором этого человека. На его голове, волосы которой было коротко острижены, в солнечных лучах блестел золотой обод, инкрустированный множеством прекрасных топазов и рубинов, отчего было сложно даже приблизительно оценить стоимость украшения. Его чёрная как смоль борода, достигавшая груди, была также украшена несколькими золотыми трубками, разделившими бороду на три части. Даже на безымянном пальце правой руки у него было большое кольцо. Он заговорил и его властный голос, доносившийся до меня достаточно слабо, пронял до глубины сознания.
- Жители Великой Сурии! Я, властью, данной мне отцом и дедом, обращаюсь к вам! Все вы знаете, что боги дали нами свод законов, которые мы обязаны беспрекословно соблюдать, но есть люди, которые нарушают наши законы. Боярин Владимир Червонцев повинен в торговле людьми и продаже, дурманящей сознании травы. За это он должен понести наказание!
Речь прервалась и ещё двое крепких мужиков поднялись на помост, после чего принялись срывать одежду с боярина, полностью потерявшего дух к сопротивлению. Он оставался стоять на коленях, а оба помощника спустились с помоста. Царь же вытянул из ножен украшенный золотой проволокой кинжал и подошвой сапога прижал голову боярина к помосту. Поудобнее перехватив кинжал, он прижал лезвие к пояснице и надавил, пуская кровь из тела боярина. Червонцев дёрнулся, но нога царя держала его крепко. Продолжая держать боярина, царь вёл кинжалом ровно по позвоночнику аристократа, рассекая плоть и заставляя Червонцева трястись от боли. Разрезав спину боярина, он протянул руку и тут же ему передали копьё. Обычное такое копьё, ничем не отличавшаяся от других. Червонцев хоть и не видел этого, но явно всё понимал и ещё сильнее затрясся в рыдании. Схватив копьё двумя руками и направив наконечник в голову боярина, произнёс:
- Отправляйся к Тартбогу!
С этими слова царь со всей силы обрушил удар копья на голову боярина под прямым углом. Копьё с лёгкостью пробило голову аристократа и пригвоздила ту к доскам помоста. Толпа радостно взревела, крича, свища и аплодируя своему правителю. Сам же он, оставив труп боярина на помосте, степенно спустился обратно на площадь и скрылся в толпе.
- Глеб, это бы какой-то ритуал?
- Да. Рассекая кожу на спине от пояса к голове, мы выводим из тела весь дух и погань человека. Когда голову пробивают копьём, нужно обязательно сделать так, чтобы остриё пробило пол, чтобы добрый дух человека ушёл в землю, улучшая посевы, а погань человеческая уйдёт на небо для питания Тартбога. Потому нужно вбивать копьё строго прямо.
- Странная система. Я думал, что боги ваши тоже на небе живут.
- Ты прав. Почти все боги живут на небе.
- А зачем тогда погань на небо отправлять?
- Для того, чтобы Тартбог успокоился и не обрушил на наши земли свой гнев. Червонцев преступник. Тех же кто умер, не запятнав свой дух поганью, тот будет просто сожжён и его дух отправился к богам в лучший из миров.
- Интересная у вас система…
- Об этом лучше спрашивать у жрецов. А пока пойдём в Царские Палаты – государь хочет тебя видеть.
Мы двинулись в сторону городского кремля, чьи стены казались ещё более неприступными, чем древние стены Орлаёна. Пропустили нас внутрь практически без проблем, хоть и пришлось немного поконфликтовать с кремлёвской охраной, поскольку меня не хотели пропускать с пистолем. Пришлось нам с Глебом совместными силами убеждать охрану, тыкая им в лица грамотой. Только после того, как они с нескольких ракурсов рассмотрели царскую печать, то только тогда охрана разрешила нам пробраться в столичную крепость. Впрочем, их можно было понять, ведь они охраняли жизнь и покой первого человека государства.
Когда мы оказались внутри, то пришлось остановиться. Глеб вытянул из-за пояса чёрную широкую и плотную ленту, которую протянул мне. Объяснять мне ничего не пришлось и я сам повязал ленту себе на глаза. Причем, ленту повязал я ответственно, чтобы ко мне не было вопросов. Ткань была и вправду очень плотной, отчего ни один луч не проникал на мои глаза. Разоружать Глеб меня не стал, оставив на поясе кобуру и мою саблю. Взяв меня мягко за локоть, он повёл меня вперёд, предупреждая о каждой ступени, встречном человеке и пороге на нашем пути. Вёл меня он долго, постоянно поворачивая, поднимая и спускаясь, отчего я полностью запутался, ведь пытался на всякий случай запомнить маршрут возможного отступления. Наверняка именно этого Глеб и добивался, а потому ничему удивляться не приходилось. В конце концов, после двух десятков минут плутания, меня остановили и наконец стянули повязку с глаз.
