– Что случилось, Благомир Тодорович? – Яша Апфельберг отработанным движением фокусника извлёк из-за пазухи блокнот с карандашом.
– Лев Давидович и Владимир Ильич, поддержанные большинством в политбюро ЦК, высказали некоторые соображения по текущему моменту, – Благоев говорил легко, словно речь шла о последней эскападе модного футуриста Маяковского. – Заявив о недовольстве петербургского пролетариата, как они выразились, «сохранением буржуазии как класса», ими выдвинуто требование «перевода страны на подлинно революционные рельсы».
– Что это значит, Благомир Тодорович?
– Не надо записывать, Яша, не стоит. Это значит, что ЦК партии и ЦИК будут продвигать идею «военного коммунизма».
– А-а… – Апфельберг заметно погрустнел.
– Да-да, дорогой Яков. Всяческие буржуазные излишества типа вашей любимой «Вены» на Гороховой, по мнению наших товарищей из ЦК, должны исчезнуть из нашей жизни. Вместе с частной торговлей, денежным обращением и тому подобными мелочами.
– Но как же…
– Товарищ Яша! Мы не теоретики, мы – практики революции, – строго перебил Благоев. – Оставим высокие материи Льву Давидовичу, Владимиру Ильичу да Григорию Евсеевичу со Львом Борисовичем[22]. Сейчас можно лишь с уверенностью сказать, что шаги эти приведут к хозяйственной разрухе, дадут весомые козыри в руки наших классовых врагов.
– Но почему? – вдруг вмешался Жадов. – Рабочие наши правы. Мы зачем революцию делали? Чтоб буржуи в этой вашей «Вене» жрали да пили?
– Сходили бы сами, товарищ Михаил, с Ириной Ивановной, – парировал Яков, – тогда б не говорили такого. Кухня там превосходная, несмотря ни на что. Цены взлетели, конечно…
– Но для тебя, начотдела печати, у них всегда особый столик накрыт, так? – не сдавался комиссар. – Думаешь, не знаем, как ты там чаи гоняешь, «работаешь с газетами»?
Яша Апфельберг слегка побледнел, но за словом в карман не полез:
– Я, товарищ Михаил, с печатью – которая есть острейшее оружие партии, как говорит товарищ Ленин! – работаю теми методами, которые действенны. Вот почему даже буржуазные газеты о нашем перевороте пишут если не сочувственно, то вполне нейтрально!..
– Тихо, тихо, отставить споры! – поднял руку Благоев, видя, что побагровевший комиссар собирается ответить. – Не в «Вене» дело, товарищ Жадов, а в том, что сейчас крестьяне хлеб охотно продают, потому что заводы работают, поборов стало меньше, можно, расторговавшись, домой с гостинцами приехать. А отмени-ка торговлю, думаете, земледелец вот точно так же станет в города продукты везти?.. Расцветёт спекуляция, и никакие оперативные отделы, – кивок в сторону Войковского, – ничего тут не сделают, потому что торговать и меняться всем, чем можно и чем нельзя, станут абсолютно все.
– Вы словно сами всё это видели, товарищ Благоев, – заметила Ирина Ивановна.
Товарищ Благоев ответил острым, внимательным, испытующим взглядом.
– Это элементарная логика, товарищ Шульц.
– Так в чём же наша задача? – негромко, но очень внушительно поинтересовался молчавший до этого Ягода.
– Задача чрезвычайной комиссии – борьба с саботажем и иными проявлениями контрреволюции, Генрих Григорьевич. Убеждения наших товарищей могут и должны становиться предметом дискуссии, но не выливаться в практическую плоскость. Бывший император на юге только и ждёт этой нашей ошибки.
– Но на питерских заводах и впрямь неспокойно, – упорствовал комиссар. – Недоволен народ. Смотрит на «коммерческие цены» да локти кусает. Тут тебе икра чёрная, тут тебе икра красная, тут тебе балык, тут тебе всё что угодно. А по карточкам такого не отпускают! А буржуи жрут в три горла! А жалованье хоть и растёт, но за ценами всё равно не успевает!
– Товарищ Жадов слишком упрощённо трактует текущий момент, – вкрадчиво прошелестел Генрих Ягода.
– Не мастер я трактовать моменты! – покраснел комиссар. – Мне бы классового врага, я б его мигом!.. Уж лучше на фронте, на юге, чем вот так здесь в «моментах» разбираться!..
– Это лишнее, – твёрдо прервал спор Благоев. – Ваш батальон нужен здесь, товарищ Жадов. Я сильно подозреваю, что завтра на заседании ЦК будет предпринята попытка протащить решение о введении «коммунизма».
– Решению ЦК мы, конечно же, подчинимся… – прежним тихим голосом заявил Ягода.
– Разумеется. Демократический централизм означает полную свободу дискуссии до принятия решения и строгую дисциплину при его исполнении, когда решение уже принято, – слегка улыбнулся Благоев.
– Тогда зачем мы здесь, Благомир Тодорович?
– Потому что, если за решение проголосовало большинство, решение от этого не становится само по себе ни правильным, ни разумным! – Благоев вдруг резко вскинул руку, голос его стал низким, угрожающим. – Потому что большинство может оказаться в плену иллюзий. Прекрасных иллюзий, не спорю, иллюзий, где все с энтузиазмом трудятся ради хлебной пайки и живут мечтами о мировой революции.
