Князь Василий демонстративно почесал свою жёсткую бороду и трескучим голосом, от раздражения, что его тут пытаются явно надуть, напомнил им, что Москва целовала крест королевичу за всю Русскую землю, в том числе и за Смоленск.
– И дело надо вести по чести! – резко бросил он канцлеру и гетману.
– Ах так! – гневно вырвалось у Потоцкого, и он забегал по тесной игуменской келье, весь напудренный, от этого смешной и несерьёзный. – Кровь смоленских людей будет на вас! На тебе же, князь Василий!
– Не надо, не надо, пан Яков! – раздражённо отмахнулся от него Голицын. – Не надо пугать кровушкой! Пуганы и кровушкой, пуганы! Много раз пуганы! Притерпелись к пуганью-то!..
Он почувствовал, что кто-то трясёт его за плечо:
– Василий Васильевич, Василий Васильевич, не шуми! То одни слова!
Обернувшись, он увидел Мезецкого, смахнул его руку со своего плеча.
– На то и послы, чтобы словами рубиться! – сердито пробурчал он, повернулся спиной к канцлеру и гетману и вышел из игуменской, услышав вслед брошенную Потоцким угрозу сровнять с землёй крепость.
– Вашему теляти да волка бы скушать! – насмешливо проронил он.
Вслед за ним вышел и Мезецкий.
В посольском стане Голицын сразу же заглянул к Филарету в палатку. Тот, кряхтя, поднялся с лежанки и сел. И видно было, что он недомогает.
Дворовый холоп Егорка услужливо подставил князю табуретку рядом с лежанкой.
Князь Василий сел и рассказал всё о стычке с канцлером и Потоцким.
– Вместе стоять надо, вместе! – забеспокоился Филарет. – Поодиночке сломают!
– Сапега говорит, то наказала ему королева и ему по-иному нельзя. Иначе-де лучше и не возвращаться в Вильно.
– И ты бы ему говорил, что и нам нельзя на уступку! Иш-шь какой! – не по-смиренному, зло, погрозил Филарет кулаком кому-то за стенами палатки.
Под Смоленском выпал снег. По ночам стало примораживать. В палатках было холодно и сыро, хотя холопы непрерывно топили громоздкие очаги.
Напряжённые переговоры, недружелюбные постоянные выпады сенаторов и жизнь в палатке доконали Филарета: он простыл, слёг, из-за этого и не поехал на очередную встречу с гетманом. Лекарь напоил его отваром из кореньев, заверив, что они из индусских земель и он живо поставит его на ноги. Затем Филарет осилил большую кружку малинового настоя. Его с головой укрыли одеялом и сунули туда чашу с тем же отваром.
– Потом иной дам: тот силу вернёт, – пробубнил где-то над его головой лекарь.
«Эх, корешки, корешки, – натужно задышал Фёдор Никитич горьковатым на вкус запахом кореньев. – С вас-то всё и началось. Сколько претерпелось… Научал ведь Ксению и Александра – не выговаривайте шибко нелюбовь к Годуновым. У Сёмки-то Годунова уши длинные, на холопских доносах сидит. Извет возвёл, пёс, на Александра… А тот тоже хорош!» – вспомнил он, как брат Александр потешался с зятем, князем Борисом Канбулатовичем Черкасским, над семейством Годунова.
В тот раз Черкасский заявился к ним на двор не один, с сыном Иваном и дворецким.
– У Грозного-то детки напоследок блаженненькие пошли: как Фёдор, так и Димитрий. А что ещё может быть от беспутства?! Желчь-то свою, что накопил, им и передал, – язвительно высказался Александр, хлопнув уже которую стопку водки, отчего и развязался у него язык…
Ревниво относились Романовы к памяти своей тетки Анастасии. Да и князь Борис Канбулатович болел за честь двоюродной сестры, Марии Темрюковны, второй жены Ивана Грозного: восемь годков пожила та с ним и умерла почему-то бездетной…
– Что ты при Юшке-то сие городишь! – всполошился Фёдор Никитич, заметив в палате дворецкого Черкасских рядом с племянником Иваном.
Тот же нашёл дружка – с холопом таскается. Указывал он ведь на это зятю, да князь Борис ничего не мог поделать со своим бедовым сыном.
– А что? Юшка-то – вылитый царевич! – продолжал язвить Александр. – Димитрию столько годков стукнуло бы. Да и был бы таким же уродом, как Юшка!
Да, дворецкий был коротконогим крепышом, с длинными руками и проницательным взглядом маленьких глаз, от которого у Фёдора Никитича появлялось ощущение, что его как будто обшаривают…
– Таких царевичей у меня вон сколько на дворе живёт! – подхватил князь Борис Канбулатович шутливый тон Александра; он тоже был навеселе.
Фёдор Никитич сильно повздорил в тот раз с подвыпившими братом и зятем и выставил их за такие речи из дома вместе с дворецким Черкасских, Юшкой Отрепьевым. Тот же, сукин сын, успел побывать в добровольных холопах у брата – Михаила. А служилую кабалу-то дал на имя боярина, князя Бориса Черкасского. И тут выиграл, бестия! Ловок! Ванька Черкасский от него без ума. Рука, говорит, у него, как сам чёрт водит!..
Знал ведь, знал он, что сплетни-то ходят средь господских холопов почище пожара. Да казначей-то Александра, паршивец Богдашка, вперёд всех добежал до Годунова. А чем всё это обернётся – Фёдор Никитич представлял. Тяжёлым, нелёгким оказался для него груз ответственности за семейство Романовых после смерти отца.
