– Освобожу чёрных людишек от креста, твоему же королевичу! – держался он за свое, ярился, не уступал…
Бояре набросились на него с упреками: «Не лезь, отче, в государево дело!..»
Да старик был упрям и добился своего. Но было уже поздно. Гетман отослал Василия Шуйского в Иосифов монастырь, а Дмитрия с женой Екатериной и младшего из Шуйских, Ивана, – в крепость Белую: на запад от Москвы, где он контролировал все города. Сапегу же он снабдил деньгами из боярской казны и выпроводил его своенравных гусар подальше от Москвы, на зимовку в Северскую землю, с глаз долой у московских людей.
Мстиславский же собрал своих ближних, пятерых думных: Ивана Воротынского, Андрея Трубецкого, Ивана Романова, Фёдора Шереметева и Бориса Лыкова. Не было только на Москве Василия Голицына. Дума наделила их, семерых, правами ведать всеми делами государства до избрания нового царя.
И он спросил их, советчиков, напрямую: «Ну что, господа, как нам быть теперь-то?»
Он спрашивал их, которых вместе с ним, как он слышал, чёрные людишки уже окрестили неугожим словом: Семибоярщина…
«А почто бы! – обиделся он на это. – Власть на Москве?.. Так вон – тяжесть-то какая!»
Он взглянул на Ивана Романова. Но тот отвёл глаза в сторону, переглянулся с Шереметевым… И Воротынский тоже не глядел на него. А Лыков вообще был сегодня задумчивый какой-то, и его вроде бы не касалось, что происходит здесь…
И видел он, что они не хотят думать, принимать на себя меру тяготы о государственных делах… «Обо всём нужно беспокоиться только мне!» И это раздражало его, а также постоянная шатость чёрных людей на Москве, заводимых, подталкиваемых патриархом против него, князя Фёдора.
– А может, гетману ввести его войско за стены, – несмело предложил Андрей Трубецкой. – Тот успокоит чернь…
Лыков как-то странно дёрнулся от этого, словно кто-то пытался снять с него кафтан, а он противился этому, и тихо пробормотал: «Что ему тут делать?!»
– Ты что! Ты думай, что говоришь-то! – запротестовал Воротынский. Он поднялся с лавки и вышел на середину палаты, готовый для схватки с ним, с князем Борисом, неуклюже поводя тучным корпусом. – То государев гетман! А мы же целовали крест Владиславу, государю!.. Нет, нет – я за государя!..
Мстиславский же был уверен, что гетман давно ждёт такого поворота событий. Знал он и о его тайных делах, догадывался, что в них замешан и Маржерет. Того-то все знают на Москве, каков он…
В тот день они и решили: пустить гетмана в стены города. На это Жолкевский откликнулся тотчас же. И на второй день после Воздвиженья в Москву приехали Гонсевский и Струсь для распределения на постой полков и запросили у Думы приставов.
Весть о том, что поляки входят в Москву, разнеслась по городу. С одобрения патриарха монахи ударили в набат, и в городе вспыхнуло очередное волнение.
– Поляк идёт, за стены, в город!..
Обеспокоенный этим, Мстиславский написал Жолкевскому, чтобы он отложил ввод полков, пока думные не подавят окончательно сторонников Шуйских. Гермогену же он пригрозил неприятностями, если тот не уймётся.
Войско Жолкевский ввёл в Москву в ночь на последний день бабьего лета. Полки вошли за стены спящего города по-воровски, бесшумно. Копыта у лошадей обвязали тряпками, чтобы не стучали они звонкими подковками по деревянным мостовым растерзанной смутой и преданной Москвы…
Они вошли и расползлись по заранее определённым ставкам, как по «малинам»…
Полк Зборовского получил на постой в Китай-городе посольские дворы. Гусары Казановского стали на дворах Дмитрия и Ивана Шуйских, подле Троицких ворот за Неглинной. Там же они заняли и другие боярские дворы. Людовику Вейеру с полком отвели Белый город, где он также расположился кучно по дворам. А сам Жолкевский вошёл с ротой гусар в Кремль и занял двор Бориса Годунова.
Наутро Москва проснулась и узнала, что в её сердце, в Кремле и Китай-городе, стоят польские полки…
Пришла новая власть, под поляками жить, как к этому привыкнуть?!
Польские гарнизоны были также в Девичьем монастыре, Можайске, Борисове, Верее – и так до самого Смоленска.
Тухачевский и Бестужев оседлали коней, выехали из стана вместе со смоленскими служилыми, перешли по мосту на другой берег Днепра у ставки короля и направились в сторону крепости.
Подле стана Дорогостайского, как раз за рекой напротив крепости, уже скопилась огромная масса всадников, когда Яков и Васька подъехали туда. Парадно, с копьями, стояли пятигорцы. Тут же, неподалёку от них, неровными цепочками, как будто их надёргали откуда-то, протянулись ряды жолнеров. Группами оживлённо судачили о чём-то и суетились пахолики.
Яков, с интересом разглядывая всё вокруг, невольно обратил внимание на другой берег Днепра, на закопчённые крепостные стены с разбитыми зубцами. Там, на стенах, повсюду были видны тёмные фигурки людей. Их было много. Они облепили все стены, кричали и махали кому-то руками вот сюда, на эту сторону Днепра, где собралось огромное войско.
– Посмотри туда, – показал он Ваське на крепость.
