Уже светает. Небо заволокло облаками, с моря нанесло. Пошел дождь, запозднившийся нудный дождь. Еще одна долгая впереди осень, там потом пожалует и непредсказуемая зима – то теплынь, то весь город во льду и сугробах. Где же, милая Одесса, твои почти триста солнечных дней? Почему мне достаются только пасмурные? А вообще-то, осень, я не могу быть на тебя в обиде. Все мои чувства раскрываются, любови случаются как раз осенью, а не весной, как у других. Только вот печальны они, как и ты, очей очарованье. Осень с зимой – два времени года для меня – тоска и одиночество, и неприятна мне твоя прощальная краса. Но против природы, как и против погоды, не попрешь. Ладно, еще поживем, как Есенин писал: «Коль нет цветов среди зимы, так и грустить о них не надо». Раз не надо, так и не будем. Беленький талантливый юноша-красавчик, – тебе тоже не много счастья в жизни досталось, да и самой жизни так мало. Может, люди счастливы другим? Талантом, например! А здесь нет ничего: ни талантов, ни поклонников, и счастье только в мечтах. Зато какие мечты!
Сегодня я вернулась домой, как всегда, поздно. Бабушка, ухаживая за мной на кухне, поставила бокал и стала наливать в него сухого вина.
– Баб, это в честь чего? Какой волк в лесу сдох?
– Дядя Жора умер, Ленька приехал, сообщил. Помяни. Я тоже пригубила. Как он, бедняга, столько лет протянул без ног? Дедушка вроде здоровее был, а как рано умер. А Жорка столько протянул.
– Баб, он что, с дедом воевал вместе?
– С чего ты взяла?
– Ну, они так дружили, сколько ему лет было?
– Да дед к нему как к сыну относился. Ты маленькой была, не помнишь.
– Все я помню. Мы с Лидкой Григорьевой деда караулили, когда он к Жорке ходил. Ты же сама нас посылала за ним присматривать. Что, забыла? А я нет. Бабуля, а это правда, что у Жорки ребенок родился… от молчуньи монашенки?
– Что усмехаешься? Ленка жизнь ему новую подарила. Что вы теперь знаете? Вам счастливое время досталось, не цените вы его.
На бабулю, видимо, вино подействовало, и она стала вспоминать, как Лену, когда девочкой была, мама послала утром за водой. В Гражданскую это было, с утра вроде тихо было, не стреляли. Всего ей пройти было совсем ничего. Домой она не вернулась. Только через два дня Лену нашли, когда отбили их улицу, уже и не поймешь от кого. Красные, белые, желтые – все перемешалось. Это в Москве не знали о Гражданской и в Питере. А здесь, в Одессе… Страшно даже вспоминать. Одни бандиты сменяли других, что хотели, то и творили, как сбесились – ничего святого. Леночка выжила, уже после этой войны уговорили ее спасти безногого Жорку.
– Никто тогда и представить не мог, что из этой затеи, брачная авантюра ведь, такой преданный союз получится. Жорка пить перестал, и она ожила, уже не была молчуньей затворницей, как ее называли. А пацанчик когда у них родился, то просто ангелочек. Жорка же красивый, да и Ленка очень миленькая. Хорошую жизнь прожили. Как теперь она одна будет?
– А ребенку, бабуля, сколько?
– В армию только пошел. Не знаю, отпустят ли на похороны. Олька, ты там, может, на поминки что-нибудь подкинешь?
Так, начинается. Сначала бабка всегда душещипательную историю выдаст, а потом мне приговор.
– Баб, откуда я знаю, что им нужно. Да и вообще, я их не помню, не знаю. А они меня подавно.
Видя, что у бабки глаза покраснели, я сдалась: ладно, напиши, что им надо, и адрес.
– Так вот… – и бабка протянула мне смятую бумажку.
– Ой, баб, ты как всегда, столько всего понаписала.
– Олька, так бог все видит.
– Что-то у твоего бога плохо со зрением, нам бы кто чем помог. Ну, все, я двинула.
– Олька, а ты-то сама на похороны пойдешь?
– Баб, ты что, совсем?
– Так я и думала. Тогда, может, этот твой Димка меня отвезет, и мы на кладбище к Ноночке сходим и к Соцкому. К тетке твоей и отцу.
– А когда похороны?
– Так Павлика ждут, надеются, его отпустят, двое суток в пути. Как приедет – сразу на Слободке похоронят. Помочь Ленке надо. Столько лет мужа безногого на себе таскала.
– А зачем она за безногого замуж вообще пошла? Как он сапожничал на том дворе на Коганке?.. Молотком руки себе не отбил? От него на две версты перегаром несло, всегда пьяный. Как надерется, одно и то же заунывно затягивал:
– Запоешь от жизни такой! Когда в двадцать лет на фронте обе ноги оставил. Да так мучиться потом. Он же адские боли испытывал, ног нет, а ноют, пекут смертным огнем. Хорошо вам – ничего не знаете.
– А что мы должны знать?
– Как на этом свете другим людям живется.
– Ну и как им живется?
– После войны много таких калек осталось. Никому они не нужны были. У кого еще родственники порядочными оказались, так забрали своих. А у кого никого не осталось?
