Пока большего я для подруги сделать не могу. А вот как только окажусь на свободе, попытаюсь прислать помощь по возможности быстрее. Что-то она совсем сникла. Видимо, Господин Кнут со своими утехами довел до ручки.
Сейчас его нет, отправился в Санаторий повязку менять. Краем уха слышала, как он жаловался Мордовороту, что ему восемь швов наложили.
Уйти с поста Петр Евгеньевич не может, поэтому сидим в караулке. На столе пляшет огонек свечи, рядом открытая бутылка вина и пара бокалов.
Он читает стихи из толстого сборника, затем цитирует по памяти отрывки из собственных.
Благоговейно слушаю, восторгаюсь. Иногда прикасаюсь к бокалу губами. А в голове пульсирует сожаление. Нужно было вчера сыпануть ему яда. Но здравый смысл говорит, что могло и не получиться. Кто знает, какой привкус дает крысиная отрава, вдруг он с первой ложки распознал бы мою затею? Тогда сегодня на ужин супчик из меня готовился бы. Вот так, была полна решимости, а как до дела дошло – струсила.
Отложив книгу, Мордоворот потягивается.
– Не уходи, я пройдусь – проверю.
– Хорошо, Петр Евгеньевич.
Повесив связку ключей на пояс, Мордоворот неспешно бредет вдоль решеток.
Уткнувшись подбородком в сцепленные пальцами руки, закрываю глаза.
– Заснула?
Раздавшийся рядом голос заставил подпрыгнуть.
Я не слышала, как он вернулся.
– Не заснула. Задумалась.
– О чем? – спрашивает Мордоворот, возвращая связку ключей на крючок над дверями.
– Зачем здесь все эти люди?
– Просто так.
– Просто так ничего не бывает, – возражаю я, вероятно, позволив излишнюю вольность.
– Бывает.
Сев на стул, он некоторое время задумчиво качается на нем, а затем спрашивает:
– Скажи честно, тебе интересно, какое на вкус мясо человека?
– Нет, – поспешно киваю головой.
– Врешь… сама себе врешь. Стоит попробовать.
– Не нужно, – умоляюще шепчу я.
– Когда первый раз впиваешься зубами, – погружаясь в воспоминания, говорит собеседник, – представление о мире меняется кардинальным образом. Происходит полная переоценка общечеловеческих ценностей и осознание своего места в этой вселенной.
В глазах Мордоворота мерцает отражение трепещущего огонька свечи. Руки поглаживают переплет книги, которая вдруг приобретает зловещий смысл. Она обтянута человеческой кожей. Вон и пятнышко на политуре, которое казалось раньше каплей засохшего кофе, теперь явственно напоминает родимое пятно.
И вино в бокале темное и густое, словно кровь. Свежая человеческая кровь. Вздрогнув, отгоняю видение. В бокале вино – я сама открывала бутылку и наполняла бокалы. Да и обложка книги скорее всего из какой-то искусственной дряни.
Вздохнув, Петр Евгеньевич продолжает:
– Я тогда работал «телком», в смысле телохранителем, у одного руководителя областной партийной организации и по совместительству весьма влиятельного предпринимателя. Неплохо жилось. Работа привычная, а что риск… Так в то время передел сфер влияния все больше пальбой сопровождался, везде опасно было. А у этого и связи хорошие, да и не лез он на чужое место. Свое пытался удержать. Больше проблем доставляла жена босса. Следовать за ней по магазинам – испытание для нервов, а уж как в клубе отрываться начнет, тут держи ухо востро – любительница мужиков провоцировать. Работал в паре с парнем одним, откуда-то из глухого села под Одессой. Молодой, резвый… Вот и порезвился с боссовой половиной на концертном фортепьяно в гостиной. Пристроившись между бюстами Моцарта и Чайковского. А тут и благоверный в неурочный час воротился. Со мной в качестве сопровождения.
Сделав глоток, Мордоворот продолжает рассказ. Не для меня, просто назрело желание выговориться.
